Лера Че – Оператор (страница 9)

– Поздравляю с повышением, – сказала она ровно, кивая на парадную униформу, брошенную им на спинку стула. – Сообщили в новостях. Два сектора. Теперь и мой подвал официально в твоей зоне ответственности?

– Неофициально он всегда в ней был, – ответил он, жестом приглашая её пройти дальше. – Садись.

Она подошла к стулу, но не села сразу. Стояла, будто оценивая углы, пути отхода. Потом опустилась на самый край сидения, положив ладони на колени. Здесь, в его капсуле, она выглядела ещё более чужеродно – тёмное пятно в серо-белой геометрии. Между ними на столе стояло деревце, как немой свидетель. Она смотрела то на него, то на мандарины.

Он прошёл к компактной кухонной нише, взял два прозрачных стакана, налил в них из фабричной упаковки густой, янтарный синтетический сок с логотипом «Цитрус-Делюкс». Поставил один стакан перед ней на стол. Капля влаги скатилась по стенке.

– Хочешь пить? – спросил он

Лира посмотрела на стакан, потом на него.

– Спасибо, – сказала она, но не притронулась.

Он сел напротив, взял свой стакан, сделал маленький глоток. Вкус был приторно-сладким, с химическим послевкусием.

– Ну что, – начал он, глядя поверх стакана на деревце, – у вас там, в подвале, есть что-то живое, кроме помидоров? Цветы? Трава?

Она следила за его взглядом.

– Мхи, – ответила она после паузы. – На самых сырых стенах. И папоротник в одном углу, куда капает конденсат с труб. Он выжил, хотя должен был давно сгнить.

– Интересно, – сказал он, и это была правда. – А как вы определяете, что растение хочет пить? Вот, например… – он кивнул в сторону мандаринового деревца, как будто только что заметил его. – Допустим, такое. По листьям смотреть? По земле?

Она перевела взгляд на горшок. Её глаза стали внимательными, профессиональными.

– И то, и другое, – ответила она, расслабляясь, – Листья, если вянут и тускнеют – плохо. Земля… – она замолчала, будто обдумывая, стоит ли продолжать. – Её можно потрогать. Если на глубине пары сантиметров она сухая и рассыпается – пора поливать. Но не заливать. Корни должны дышать.

Он медленно протянул руку и коснулся пальцем земли у края горшка, как бы проверяя её слова. Грунт был сухим и пыльным.

– Значит, этому уже пора? – спросил он, глядя на неё.

Она повела плечом.

– Возможно. Но лучше недолить, чем перелить. Особенно если оно из биозоны – там режим мог быть другим.

Он кивнул, отнял палец, вытер его о край стола незаметным движением.

Тишина повисла снова, но теперь она была наполнена не просто напряжением, а каким-то странным, совместным наблюдением за живым объектом. Он увидел, как её взгляд скользнул по полке, задержался на металлическом, полусобранном шаре головоломки.

– Ты… собираешь? – спросила она, и в её голосе прозвучало обычное любопытство, без издёвки.

– Пытаюсь, – ответил он честно. – Не всегда получается быстро. Помогает сосредоточиться.

Её глаза метнулись к приоткрытой двери в спальню. Всего на миг. Но он поймал этот взгляд. Она посмотрела. Зафиксировала.

Лира наконец взяла свой стакан, сделала маленький глоток. Её лицо не выразило ни удовольствия, ни отвращения.

– Вы там… поёте каждый вечер? – спросил он, возвращаясь к безопасной, как ему казалось, теме.

– Когда есть силы, – сказала она. – И когда нет тревоги.

– А что вызывает тревогу? – его голос оставался бесстрастным.

Она посмотрела на него прямо, и в её карих глазах появился вызов.

– Приближающаяся осень. Шаги наверху, не похожие на наши. Новости о зачистках в соседних районах. Обычные вещи.

Он не стал спрашивать про «друзей». Не сегодня. Сегодня было достаточно. Он создал пространство. Она в него вошла. Она говорила. Она смотрела. Она даже дала совет по уходу за растением.

– На сегодня достаточно, – сказал он, вставая. – Можешь идти.

Она поднялась без слов. Поставила недопитый стакан на стол. Ещё раз, на прощание, её взгляд скользнул по деревцу, потрескавшейся земле. Потом она кивнула ему – не «до свидания», а просто как знак, что поняла, – и вышла.

Дверь закрылась. Он остался один. Воздух медленно вытягивал её запах. На столе стояли два стакана – оба почти полные.

Он подошёл к горшку, ткнул пальцем в землю, как она сказала, на глубину пары сантиметров. Сухо. Он налил в стакан воду и осторожно, по каплям, стал поливать по краю горшка, боясь перелить, потом передумал и налил побольше.

Весь следующий день он старался цепляться взглядом за ее зеленую пульсирующую точку на голограмме не чаще раза в час. Она долго не двигалась ( спала? днем?), потом ходила вокруг ее здания. Прогулялась к центру сектора и обратно. Это ее стандартный маршрут? Зачем она ходила? Вечером он с удовлетворением увидел, как точка тронулась, стала приближаться к его району.

Деревце стояло на столе, и его состояние было теперь очевидной проблемой. Несколько листьев пожелтели по краям, один свернулся в трубочку. 447-Б сделал вид, что только сейчас это замечает, когда она вошла.

– Кажется, ты была права, – сказал он, кивнув на горшок. – С поливом я перестарался. Или недолил. Не понимаю.

Лира подошла, её взгляд стал профессионально-оценивающим. Она не спрашивала разрешения. Аккуратно, подушечкой пальца, нажала на землю у ствола, потом копнула глубже.

– Земля как камень снизу, а сверху – пыль, – констатировала она. – Его залили, потом засушили. Корни, наверное, уже начали гнить внизу и сохнуть наверху. Надо аккуратно разрыхлить, полить понемногу тёплой водой и поставить туда, где больше рассеянного света, а не прямо под лампу.

Он молча принёс маленькую лопатку из набора для субстрата (как раз полученного). Она взяла её, их пальцы ненадолго встретились на холодной рукоятке. Его касание было не случайным – он рассчитал траекторию. Её пальцы шершавые, с заусенцами, но сильные. Она на миг замерла, будто сканируя его намерения, а затем уверенно взяла инструмент.

Он наблюдал, как она, склонившись над его столом, с хирургической осторожностью начинает рыхлить спрессовавшуюся землю по краям горшка. В её движениях не было суеты, нежности. Была эффективность. Запах влажной земли смешивался с её привычным теперь ароматом – мыло, пот, дым, и что-то новое, горьковато-травяное. Короткие каштановые волосы с рыжеватым блеском открывали длинную белую шею.

Внутри зашевелилось раскаленное нетерпение. Зачем ждать? Можно сейчас.

Он подойдет сзади, прижмет её к себе, начнет целовать эту белую кожу шеи. Прошепчет в ухо: «Ты же хотела генератор? Ты его получишь». Дальше она либо покоряется. Опускает руки, закрывает глаза. Позволяет. Либо вырывается, дерется. Он смотрел на её спину, на шею, на шрам. В мышцах уже начала разжиматься пружина действия. Но вдруг ледяным лезвием его остановило резкая, глубокая уверенность. Не так. Всё должно быть не так… механически. А как? Он не знал. Но что-то должно зародиться в ней, чтобы все было так, как ему хотелось. Что-то вроде доверия. Чтобы не просто взять, а она сама…

– Ты умеешь обращаться с растениями, – заметил он, голос прозвучал глухо.

– Выживание, – коротко бросила она, не оборачиваясь. – Если не умеешь, умрёшь. Или будешь есть одну питательную пасту из распределителя. – Она сделала паузу, закончив с одним краем. – Ну а ты, оператор? Расскажи мне о своём детстве. Чем занимался, пока не стал… этим?

Вопрос застал его врасплох. Никто не спрашивал его о детстве. Оно было стёртой, нерелевантной преамбулой к службе. Он открыл рот, чтобы отмахнуться штампом о «ранней ориентации на службу Каркасу», но слова не пошли.

Вместо этого, глядя на её шею, согнутую спину и грязные от земли пальцы, он вдруг ощутил вспышку чувственной памяти: солёный, острый запах, не похожий ни на что в городе под куполом. Ощущение песка между пальцами. И шум – не гул машин или систем, а низкий, мощный, непрерывный рокот.

– Мы… с отцом ездили на море, – услышал он свой голос, звучащий почти мечтательно. – Он тоже был оператором. Высокого ранга. У него были привилегии. Море… это огромный водоём с солёной водой. Таких больше нет.

Она обернулась, держа в руке комок слежавшейся земли. В её глазах было не любопытство, а полное, абсолютное непонимание.

– Водоём? – переспросила она. – Как резервуар?

– Нет. Огромный. До горизонта. И в нём… была жизнь. – Он говорил теперь быстрее, увлекаясь, сам поражаясь тому, что эти картинки всё ещё живы где-то в самых глухих архивах памяти. – Мы ныряли с масками. Видели рыб, водоросли… Однажды видели осьминога. Он менял цвет, прятался в камнях. Отец сказал: «Смотри, вот настоящий мастер маскировки. Научись у него».

Он замолчал, осознав, что сказал слишком много. Сказал о вещах, которые для неё были сказками, а для Доктрины – запретным, декадентским воспоминанием о мире излишеств. Но сейчас, спустя годы его кожа ощутила призрачную прохладу воды.

Лира выронила ком земли. Он с глухим стуком упал на стол.

– И где сейчас твой отец? – спросила она тихо, её взгляд прикован к его лицу.

Вопрос повис в воздухе. Реальность, холодная и чёрная, накрыла цветные воспоминания, как волна.

– Утилизирован, – ответил он ровным, вдруг вновь ставшим металлическим голосом. – Они оба. Отец и мать. Обвинение в «неверности Каркасу». В симпатиях к диссидентским теориям о… – он запнулся, – о нерациональном использовании ресурсов. В том числе – на поездки к морю.