Лера Че – Оператор (страница 10)
Он никогда никому этого не говорил. Это была не тайна. Это был факт, стёртый из всех официальных биографий, как стирают неугодные данные. И теперь этот факт лежал между ними на столе, рядом с комом вынутой из горшка мёртвой земли.
Она смотрела на него. Ни насмешки, ни жалости. Глубокое, страшное понимание.
– Значит, тебя тоже могли утилизировать, – сказала она не как вопрос, а как диагноз. – Как побочный продукт нелояльности. Но тебя оставили. И сделали из тебя… это.
Он не ответил. Он не мог.
Он резко отвернулся, подошёл к окну, глядя на огни города, которые теперь казались не символами порядка, а миллионами таких же, как он, запертых в своих ячейках выживших.
– Деревце… ты закончишь? – спросил он.
– Да, – тихо сказала она сзади. – Я закончу.
Он слышал, как она снова копается в земле, как наливает воду. Но теперь эти звуки доносились сквозь гул в его ушах – гул моря, которого больше не было, и гул машины утилизации, которая забрала того, кто показал ему осьминога.
Когда она уходила, когда уже взялась за ручку двери, вдруг обернулась. В её глазах, только что смягчённых странной грустью, снова вспыхнул острый, аналитический огонёк. Вопрос, который должен был родиться сразу, появился сейчас, когда он был наиболее уязвим.
– Так как же тебя взяли в Операторы, – спросила она медленно выговаривая слова, – если родителей утилизировали за нелояльность? Сын предателей. Ты должен был отправиться в коррекционный лагерь или на низшие работы. В лучшем случае.
Он стоял у окна, спиной к ней. Его плечи напряглись. Вопрос бил точно в самую защищённую, самую болезненную точку его мифа о себе. Он быстро, почти автоматически, нашёл официальную формулировку. Голос, когда он заговорил, снова приобрёл безличный тембр, но в нём чувствовалась стальная жила.
– Я доказал, что я предан Каркасу. Безусловно и полностью. Моя генетика и происхождение были признаны нерелевантными на фоне демонстрации личных качеств и идеологической стойкости.
Он ждал, что она отступит. Что металл в его голосе заставит её замолчать.
Но она сделала шаг вперёд, назад, в комнату.
– Как? – спросила она тише. – Как ты это доказал? Сдал других? Отрёкся от них публично? Или… что-то сделал? Что-то конкретное?
Его сжатые кулаки дрогнули. Перед внутренним взором, поверх огней города, всплыло не море. Всплыло другое. Белая комната, не такая, как здесь. Яркий свет. Лица в комиссии. И чувство – леденящего, всепоглощающего ужаса, смешанного с дикой, животной решимостью выжить любой ценой. Он чувствовал во рту привкус железа – от закушенной до крови губы. Слышал свой собственный голос, чёткий и молодой, зачитывающий текст, который он выучил наизусть, текст, где каждое слово было ножом, повёрнутым против тех, кто дал ему жизнь.
– Это не твоё дело, – выдохнул он. Фраза прозвучала не как приказ, а как последний бастион. В ней не было силы. Была просьба остановиться.
Она услышала это. Она смотрела на его спину, на затылок, на напряжённые мышцы шеи. И в её взгляде снова, как в первый раз, когда она говорила о шраме, мелькнула ярость, но и что-то иное. Почти… соучастие в боли. Но не сострадание. Понимание цены.
Она медленно кивнула, хотя он этого не видел.
– Понятно, – сказала она просто.
И вышла.
Он остался один. С деревцем, которое, возможно, теперь выживет.
Глава 8. Насилие
Когда она пришла в следующий раз, в её поведении появилась новая нота. Как будто его признание о море и родителях сдвинуло её с позиции пленника на позицию… не друга. Соратника по несчастью. Это сразу его разозлило.
– Ну что, как наш пациент? – спросила она, сняла капюшон, провела рукой по волосами и сразу направилась к столу. Деревце стояло там же, но несколько листьев всё же опало.
Он стоял, молча наблюдал, как она проверяет влажность почвы. Она протянула руку к полке, где лежала лопатка. Он тоже потянулся туда, достать лейку, которую он купил для дерева. Их пальцы коснулись. Лира подняла на него взгляд, в них была странная, глубокая усталость. Она начала рыхлить землю у деревца. Делала это медленно, ритуально, потом аккуратно полила. Взяла тряпку у раковины и стала протирать глянцевые, острые листья. Один за одним. Это было похоже на гипноз. Её длинные белые пальцы нежно и мягко движутся в густой мясистой листве как мотыльки. Она почувствовала его взгляд, обернулась. Ее пухловатые губы тронула мягкая улыбка. Она смотрела на него с сочувствием.
– Я тебя понимаю, – вдруг тихо произнесла она. – Я в прошлый раз еще хотела сказать…Не думай, что я не понимаю, каково это – выбирать между гибелью и тем, чтобы стать частью машины, которая тебя давит.
Эти слова. «Я тебя понимаю». Прозвучали как окончательное стирание последней дистанции, последней иллюзии о том, что он – оператор, сила, контроль. В её глазах он теперь был тем же, кем был она – жертвой, сломанной игрушкой Каркаса, просто одетой в белые доспехи. Сначала – ледяная, абсолютная тишина внутри. Мир сузился до её лица, до этих карих глаз, которые видели в нем объект для жалости. Потом из этой тишины хлынула чёрная лава.
Всё, что копилось неделями – ярость от её побега, стыд от слабости в «Храме Радости», унижение от её смеха, леденящий ужас от собственных воспоминаний, вырвавшихся на поверхность, – всё это взорвалось в нём темной волной.
– Ничего ты не понимаешь! – прошипел он.
Он рванул её к себе, чтобы сломать, уничтожить эту понимающую усталость в её глазах, стереть это знание, которое делало его нагим и уязвимым. Его губы прижались к её рту в жестком, болезненном движении, больше похожем на укус. Он просто хотел заткнуть ей рот. Руки впились в её плечи, сдавливая.
Она не застыла. Не подчинилась. В ней снова, как в ту первую ночь, проснулся зверь. Она дико сопротивлялась. Не молча, а с хриплым, задыхающимся рычанием. Её локти, колени, голова – всё стало оружием. Она вывернулась, царапая ему лицо, пытаясь ударить в горло. Он схватил ее за руки и повалил на стол. Он был сильнее, тяжелее, но она была гибкой и отчаянной. Он рвал её одежду, она кусала ему руку, чувствуя на языке солёный вкус крови.
И в самый пик этого хаоса, когда он уже почти придавил её своим весом, а её сопротивление начало слабеть под грубой силой, она в отчаянном рывке освободила руку, протянула ее к дереву, схватила горшок за край и обрушила ему на голову. В глазах потемнело. Он ослабил хватку. Она вывернулась, отбежала, бросилась к двери, потянула ручку, но не могла открыть. Кодовый замок. Он поднялся, держась за голову и стряхивая с себя комья земли. В голове гудело. На полу разбитый горшок. Деревце рухнуло набок, обнажив бледные, нитевидные корни. Один из маленьких оранжевых плодов оторвался и покатился по полу, ярким шариком.
Его ярость схлынула так же внезапно, как и пришла. Он посмотрел на Лиру. Она стояла у двери дрожа, в порванной одежде. Обнимала себя за плечи. На лице ее было отвращение. И что-то ещё… почти что ожидание. То самое, с которым она сидела в операторской в первый раз, ожидание удара, конца, утилизации. Что-то капало на глаза. Он потрогал пальцем лоб. Бордовый след на пальцах. Кровь.
С хриплым, бессильным звуком он встал на колени перед деревцем и нелепо попытался прикрыть его обнаженные корни землей. Черные комки крошились в его пальцах и рассыпалась. Он взял деревце за ствол и беспомощно поставил в горку земли на полу. Оно упало, уронило рыжий плод..
Лира кашляла, её тело била мелкая дрожь. Она смотрела не на него, а на разбитый горшок и деревце.
Минуту, две, в комнате стояла тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием.
Он застыл над деревцем.
Потом она, всё ещё дрожа, пошевелилась. Медленно подошла, осторожно, обходя осколки, присела, начала собирать землю руками, складывая её в небольшую кучку. Её движения были механическими, точными, как будто этот простой, конкретный акт спасения был единственной нитью, связывающей её с реальностью.
Она подняла голову, посмотрела сквозь него, голос был хриплым от сдавленных слёз и сбитого дыхания:
– У тебя есть… миска? Кастрюля? Любая ёмкость?
Он, не говоря ни слова, поднялся, достал кастрюлю и поставил на пол рядом с ней.
Она аккуратно, горстями, стала перекладывать влажную землю в кастрюлю. Потом, с невероятной нежностью, подняла деревце, стараясь не повредить оголённые корни, и установила его в новое пристанище. Подсыпала земли по краям, придерживая ствол пальцами.
Он стоял над ней, глядя, как её грязные, в царапинах руки совершают этот тихий ритуал.
Она закончила. Сидела на полу, обхватив колени, глядя на деревце в кастрюле. Потом подняла на него взгляд. В её глазах была не просьба, требование.
– Я хочу уйти, – тихо сказала она.
Он кивнул, не в силах говорить. Посмотрел на ее разорванную майку, топ, она пыталась стянуть их на маленькой голой груди, которая выглядывала из этого разодранного хаоса как птенец из гнезда. Достал из шкафа свою серую футболку – протянул ей. Она надела поверх истерзанной одежды. Она натянула футболку через голову, и на миг её тело скрылось в серой ткани. Когда она опустила руки, футболка висела на ней мешком, доходила почти до колен, делала ее еще более хрупкой. Он открыл дверь. Лира быстрыми шагами вышла.