Леонид Завальнюк – Родька (страница 81)

— Лена! — кричу я. — Ты что бежишь, не здороваешься?

Куда там! Ей теперь совершенно не до меня. А может, и вообще не до кого. То платье, классное, которое она надевала к нам в гости, она носит теперь просто так, на работу.

В обеденный перерыв Шамиль зовет ее в курилку, и там они вместе едят.

— Дядя Сережа, — говорю я Артисту, — ты давай Ленку учи хорошенько. Теперь ей профессия понадобится, она скоро замуж пойдет. А там дети. Знаешь, сколько денег надо!

— И пойдет, — говорит Артист с вызовом. — А ты думал, на тебе свет клином сошелся? Я лично ей желаю всяческого счастья. Понял? Всяческого!

Я тоже желаю Лене счастья, но меня удивляет задиристый тон дяди Сережи.

— Ты чего?

— А ты чего? Думаешь, как стал помощником мастера…

— Еще не стал. Успокойся.

— Станешь. Знаю я вас таких!.. Вот так, если задуматься, зачем тебе? Молодой, здоровый. Семьи нет. А все туда же! Где-то лизнул, кому-то что-то сказал. Думаешь, я не понимаю, как эти дела делаются?

— Дядя Сережа, пошарь во лбу. По-моему, ты спишь.

— Дядя Сережа и спит, а все видит!.. — Он помолчал. — Ну ладно, положим, не делал ты ничего такого. Но ведь и другого не делал. Я мог бы. Позвали тебя, а ты: так, мол, и так. Есть тут у нас один человек. Надежный, волевой. Закладывал, пил, можно сказать, как лошадь. А потом захотел бросить — и бросил. Вот уж сколько времени ни капли во рту. Тебе эта должность — тьфу! А я человек на возрасте…

— А что — правда ни капли? Прямо-таки с тех пор?

— С тех пор! — И лицо у дяди Сережи посветлело. — Чудно мне! И как это вы живете — непьющие? Я прямо диву даюсь. Приду домой и думаю: а что это непьющие делают, когда с работы приходят? Ага, вспоминаю, телевизор смотрят. Смотрю телик. Потом надоест, что ж дальше, думаю? Ага, книгу читают. Читаю книгу. Иной раз интересные попадаются. Но больше так, про котов.

— Про каких котов?

— Да понимаешь, дома у меня, у племянницы, — как ни возьмешь книгу, так про кота. Или про собаку. И вот пишет, и пишет. И умная она, эта сучка, и разумная. Только что по-людски не говорит.

— Что ж тут плохого?

— А что хорошего? А если я, к примеру, собак не люблю? Могу я не любить собак?

— Нет, не можешь. Собака — друг человека.

— Знаем мы этих друзей. Это она тебе друг, пока ты в порядке. А ты вот попробуй под мухой по дворам походи, а я потом на твои штаны посмотрю… Здравствуйте! Здравствуйте, Федор Степанович!

Артиста сразу же как подменили. Он вдруг вскочил со скамейки, затопал туда-сюда. Загасил свою самокрутку, бросил на пол. Поднял, бросил в урну.

Начальник цеха в курилку заходит редко. А тут он вошел с сигаретой и стаканом чаю.

— Ну как дела, Муромцев, надумал?

— Думаю.

— Да не слушайте вы его, Федор Степанович! — захлопотал Артист. — Согласен он, согласен. И мы все согласны. Лучшего помощника мастера нам и не надо!

— А ты почему расписываешься за него? — Федор Степанович говорил спокойно, но Артист занервничал еще больше. — И почему не на рабочем месте?

Вообще-то мы с дядей Сережей имеем право посидеть в курилке: у нас ученики у станков. Но Артист, Видно, не догадался сказать. Или ему хотелось оставить нас вдвоем.

— Верные ваши слова! Работа — дело святое. Ну, я пошел.

И какой-то не своей, медленной поступью он удалился прочь.

— Долго думаешь, — сказал Федор Степанович, — нам и надоесть может.

— С отцом надо посоветоваться. Все никак не соберусь.

— А ты соберись. Кстати, он тут звонил на днях. Спрашивал: как ты, что? Ну, я ему рассказал, объяснил, что вот рекомендуем тебя. А ты что ж, не живешь дома?

— Это он сказал?

— Это я догадался. Зря. Старый же человек. Скучно ему. Ему сколько, лет семьдесят?

Я промолчал.

— Так что ты уж давай думай поскорей, — сказал Федор Степанович, прихлебывая чай. — А то ведь у нас тоже терпение не резиновое. У вас как в цеху Ивана зовут, мастера? Кличка какая?

— Маэстро.

— Ну так вот, заболел Маэстро — и что в цеху творится? А у него ведь возраст такой, что он теперь не реже будет болеть, а чаще. — Он вдруг хохотнул: — Внучке про тебя рассказывал. Очень смеялась.

— Что это она у вас смешливая такая?

— Это я так рассказать умею. Между прочим, кроме меня, ее никто рассмешить не может. Ни один человек… Интересовалась, конечно. Но я тут навел справки и решил, что ты мне не зять. Что ж это ты, понимаешь, под калеку какую-то клин подбил? Матрена вроде зовут или Степанида…

— Это еще откуда?

— Все оттуда же. На чужой роток не набросишь платок. Вот я одного не понимаю. Я — не ханжа. Да и людей перевидел. Каждый, конечно, ищет, где глубже. Но ты мне скажи, вот поженитесь вы, придет время постель расстилать, а она… Неужели с души не воротит?

— Странный вы, Федор Степанович, — сказал я. — Извращенный какой-то. Что это у вас все в постель упирается? А вдруг я просто люблю ее? Люблю как брата.

— Это как же — как брата? Мужик она, что ли? Ладно, видно, я чего-то в тебе недоглядел. Ну, а она хоть богатая?

— Она не просто богатая, — сказал я. — Вот я перечислю, а вы прикиньте. Во-первых, дача. Типа дворца. Вы, наверное, видели такие. Фонтан-бассейн. Полета грядок клубники. А слева, вот так, — гараж. Две машины: «Мерседес» и «Волга». Но «Волга» это уж так, для мелких хозяйственных дел. То, се, пару ящиков шампани привезти. Ну, меха уж само собой. А бриллианты? Если бы вы только увидели! Вы бывали в Грановитой палате?

— Да, дача… — Федор Степанович вздохнул. — И клубника — это хорошо. Но знаешь, браток, я тебе вот что скажу, — плюнь ты на это. Презри. Отринь! Всю жизнь потом спасибо себе будешь говорить. А ведь она у тебя впереди. Не то, что у некоторых…

И тут в курилку ворвался Шамиль.

— Слушай! — сказал он. — Почему меня все ученик называют? Я кончил ПТУ. Почему я у тебя ученик?

— А кто же ты?

— Слушай, я не могу всю жизнь учиться. Я у тебя прохожу практику, испытательный срок. Но почему я ученик?

— Ученик — не такое уж плохое слово, — сказал Федор Степанович.

Шамиль сразу вскипел.

— Я должен уважать старших, — сказал он мне. — Но я не могу уважать этого человека. Почему он вмешивается, когда не понимает? Слушай, он не знает, кто я такой, я не знаю, кто он такой.

К чести Федора Степановича, он просто встал и ушел.

Н-да, хорошо не знать своего начальника в лицо, можно быть смелым. Но вообще-то Шамиль и так смелый. Я смотрю на него и прямо любуюсь. Джигит. Вот только бы кипятку поменьше. Уже и неделя прошла, и другая, а он все тем же накалом горит:

— Почему я твой ученик? Почему?

— Ну хорошо. Хочешь, я тебя буду аспирантом называть?

— Издеваешься, да? Все время надо мной издеваешься! Слушай, почему Шамиль должен шпоночные канавки делать? Всякую чепуху делать? Я тоже хочу!..

— Чего ты хочешь?

— Вот это. Но это ты возьмешь себе! Ты все умеешь, да? А Шамиль ничего не умеет? Вот у меня диплом. Нет, ты почитай, ты посмотри, какой мне разряд дали, слушай!

Раз он на меня насел, три насел. Надоело.

— Ну что ж, — сказал я, — бери делай, а там посмотрим.

Как раз попалась нечетная шестеренка — двадцать один зуб. Подлянка, конечно. Но я решил его проучить. Надо же ему когда-нибудь взяться за ум. А то он прямо помешался на своем дипломе.

Я помог ему поставить делительную головку, принес из кладовой фрезу.

— Спасибо, — Шамиль весь сиял. — Теперь я вижу, что ты мне друг. Большое тебе спасибо.