Леонид Завальнюк – Родька (страница 83)

— Здесь-здесь! — зазвенел его голос. — Мы режем сыр. Ты никогда в жизни такого не ел, слушай!

В тот день я очень устал. Было много срочной работы. Да и Шамиль мешал больше, чем всегда. После того, как он нарезал шестеренку, он почувствовал себя профессором, и ему все кажется, что я работаю не так.

— Слушай, это можно быстрей сделать. Лучше. Вот давай, я тебе покажу!

— Уйди, уволю. Смотри — вон Лена скучает. Между прочим я вас видел, когда вы резали сыр. Очень вы мне понравились.

— Смеешься? — Шамиль сразу вскипел. — Почему такая плохая привычка — смеяться над человеком?

— Уйди, ты мне мешаешь.

— Не надо нервничать, — сказал он, — Не надо! Я знаю, у вас с Леной что-то было. Но мне наплевать.

— Угу… — Фреза врезается в чугун.

— Мне на это наплевать, слышишь?

— Слышу, слышу.

Только бы не выйти за разметку. Надо же, какие загогулины!

— Я не какой-нибудь дикарь. Это было давно.

— Угу…

И вдруг станок остановился. Я посмотрел на Шамиля. Он выключил фрикцион и навис надо мною как туча.

— Мне на это наплевать, — сказал он так жалобно, что я невольно улыбнулся. — Но я хочу знать все!

— Чудак ты, — сказал я. — Есть такой кружок: «Хочу все знать» Знать-то нечего. Ну, приставал я к ней. Нравилась. А она меня шуганула. Поэтому я и нервничаю. Обидно же.

— Правда?

— Честное слово.

— Поклянись!

— Клянусь.

— Нет, не так. Поклянись здоровьем своей мамы!

Он прямо чуть не плакал.

— У меня нет мамы, — сказал я. — Но я клянусь. Чем хочешь клянусь. Своим здоровьем клянусь, она очень хорошая девушка.

Он долю сверлил меня горящими глазами и вдруг рявкнул:

— Верю! Я знаю, что она не девушка, она мне сама сказала. Но я тебе верю. Теперь ты мои брат на всю жизнь. Дай я тебя поцелую!

Вот странно, наврал я ему или не наврал? Нет, не наврал. Она в самом деле хорошая. Что-то в ней есть. Наверное, именно это он и углядел в ней. Любовь с первого взгляда — штука серьезная, она все видит. Только в нее я и верю, честно говоря.

Помню, Жора не раз издевался надо мной. Разговоры о любви у нас всегда заходили в тупик. У него на этот счел была целая теория, а у меня так, несколько эмоциональных всплесков на уровне «Ну как вы не понимаете?»

— Ну как вы не понимаете? — горячился я. — У каждого человека на земле есть своя пара, свой единственный вариант. Вот мы живем, идем, процеживаемся друг сквозь друга. И внезапно, как вспышка, как удар грома: «Вот! Вот она! Хватай ее, держи!» И тут дело не в первом взгляде, можно даже не смотреть. Но я уверен, что есть какое-то поле, и когда мы входим в него…

Тут Жора обычно брал бумажку и старался ткнуть меня носом в арифметику.

— Так. Сколько людей на земле? Хорошо. Пишем. Сколько в среднем живет человек? Семьдесят. А сколько лет он может искать свою пару?

— Всю жизнь. Всю жизнь, если он человек! И потом, я говорю, что мы ищем свою единственную, но я же не говорю, что она одна во вселенной. Их может быть много. Понимаете, много!

— Сколько? — жестко спрашивал Жора.

— Ну, не знаю. Во всяком случае, несколько.

— Гм! Несколько единственных? — Он долго качал своей античной головой. — Слушайте, а почему бы не вспомнить, что некоторые достойные люди и до нас размышляли на эту тему. Ведь человечество живет не первый день. Есть огромная литература…

И тут шло:

— «Она его за муки полюбила, а он ее…»

— Да, да!

Жорина мысль сводилась к тому, что любовь, — это высшая форма сочувствия, сострадания. Только такая Любовь и имеет право быть написанной с большой буквы.

— Вот возьмите вы мои случай…

Но его брать я не хотел. Я хотел взять себя. Взять и рассмотреть в этом его сочувствии-сострадании. Так. Вот я. Вот она. Страдаем, сочувствуем. Получался бред. Да, думал я, если он прав и действительно существует только такая любовь, то лично мне ни на какие коврижки рассчитывать не приходится. Положим, я еще найду, кому бы посострадать. А какая дура будет сострадать мне?

Иногда Жора называл меня Веселым и Находчивым. Так оно и есть, наверное. Никаких особых печалей у меня нет: ни вселенских, ни личных. У него, скажем, тоска насчет того, что все люди некоммуникабельны. А я этого даже не замечаю.

— Ну где, где он — ваш некоммуникабельный? Давайте его сюда, и буду с ним беседовать. А хотите, о экстазе сольюсь? Как две капли в одну. Вы наблюдали это явление?

— Несущественно, — говорил Жора. — Я тоже при известном напряжении могу общаться с любым. Но что-то я давно не встречал человека, для которого общение являлось бы жизненно важной ценностью. Вы представляете, чем это грозит?

Я не представлял. И сейчас не представляю. Если общением считать то, что люди разговаривают друг с другом — тогда конечно. Но ведь есть и другие формы! Не знаю, как для кого, а для меня, например, есть. Вот иногда входишь в комнату, в компанию. А там сидит человек. Ты ему ничего — и он тебе ни слова. Но взгляд какой-то, жест или еще что-то. И вдруг чувствуешь, что живешь для него. И двигаешься, и говоришь для него. С кем бы ты ни говорил — все равно для него. И он это понимает. Без слов. Бывает, за весь вечер и не узнаешь, как его зовут. А станет прощаться — и такое вдруг рукопожатие! И нежность в нем, и теплота. И смешное что-то, и грустное. Эти люди бывают разной мощности, что ли. Одного чувствуешь, когда он рядом, другого и на отдалении. А третьего…

Папа, конечно, стоял в этом ряду особняком. Его я ощущал на любом расстоянии. Причем каждую минуту, каждое мгновение. Инфантильность, недоразвитый я, наверное. Никому даже рассказать нельзя. Но мир, в котором нет прежнего папы, — это совсем другой мир. И как в нем жить, зачем, я не знаю.

Вот Костю я никогда не ощущал. Больше того: в его присутствии я переставал ощущать других людей. Конечно, он не виноват. Просто он такой. Но мне-то от этого не легче. Наверное, его надо любить. И есть за что. Но я не могу. Вещи, мещанство?.. Да плевать мне на это! Я и сам люблю про шмотки поговорить. И мебель красивую люблю. Правда, не такую, как у него, но все равно люблю. Не в том дело…

Интересно, а как у папы с Костей? А что, если они чувствуют друг друга? А что, если между людьми есть какие-то другие каналы, о которых я не знаю и даже не догадываюсь? Я тащу папу на свои, а ему естественней не мои, а, скажем. Костины?..

— …Домой, слушай, пора, — подошел Шамиль. — А что ты грустный такой? Задумчивый, слушай? Хочешь, мы тебя с Леной повезем на такси? Лена говорит, что ты прекрасный человек. Я с ней согласен.

— Да? А я не согласен.

— Почему? — удивился Шамиль.

— А черт его знает! Ну ладно, ладно, шутка. — И я стал убирать станок. — За приглашение спасибо, — сказал я. — Но вы езжайте. Мне сегодня далеко. Мне за город. Переделкино знаешь? А это еще дальше.

К папе идти очень не хотелось. Но надо. Нельзя же просто так уехать на полтора месяца и ничего не сказать.

А скажу я ему так… А как? Тоже ведь надо придумать. А может, просто посоветоваться? Мол, возникла тут возможность махнуть в загранку. Как ты думаешь, махнуть, или отказаться? Махнуть? Я тоже так считаю. Тем более, куплю дубленый зипун. А может, и два — один себе, другой тебе. У тебя какой размер? Нет, какой был раньше, я знаю. А теперь какой, с учетом твоих наслоившихся габаритов?

Господи, зачем все эти слова, эти дурацкие разговоры! Вот так войти, обнять его. Ну хорошо, он меня не любит. Но я-то его люблю. Интересно, зачем это он звонил мне на работу? И почему меня не позвали? Может, меня не было в цехе? А где же я был?..

Когда я приехал, папа был уже сильно на взводе.

— А, это ты? Я рад. Проходи, садись.

Ненастроенный телевизор показывал что-то совершенно размытое. Я был готов к тому, что папа не вполне… Ладно, пускай, какая разница? Вот именно — подойти, обнять…

— Папа! — Я было шагнул к нему, но он как-то странно среагировал на это.

— Да, да, — сказал он. — Ты прав. Выпил. Но у меня тут были гости. Садись, пожалуйста. И-да…

И он вдруг взял себя в руки. Было такое ощущение, что он дежурный офицер, напился, а тут нагрянула генеральская проверка. Лицо напряглось. Он сел в кресло и крепко ухватился за колено правой, ноги, которая была небрежно закинута поверх левой.

— Расслабься. Ты что? — сказал я.

— Да нет, ничего, — и он еще крепче стиснул колено. — Ты, очевидно, что-то хочешь сказать мне. Я слушаю.

И тут началась одна из самых мучительных бесед в моей жизни.

— Хочу съездить в Болгарию, — сказал я бодро и тоже зачем-то закинул ногу на ногу. — Как ты на это смотришь?

— Прекрасно, прекрасно! Болгария — дивная страна. Там уже должно быть тепло. Даже жарко. А как твои дела?