Леонид Завальнюк – Родька (страница 84)
— Ты ведь звонил, узнавал.
— Да, да. Тобой очень довольны.
Мы замолчали. Мне хотелось как-то стащить его, да и себя, с этого идиотского тона, и я сказал:
— А вот некоторые носят лиловые кальсоны. Зачем? Такой гнусный цвет. Знаешь, я видел егерское белье. Почти за те же деньги. Хочешь, куплю?
— Да, да… — сказал папа. — И что удивительно, в Болгарии жара переносится гораздо легче, чем, допустим… Н-да! Жалко, что ты не попрощался с Костей.
— Попрощаюсь. Долго ли заехать?
— Долго. Дело в том, что он улетел. Я тебе как раз звонил по этому поводу. Но тебя не оказалось на месте. Он улетел в Благовещенск.
— Куда? — Я не поверил своим ушам.
— На два года пока, — сказал папа. — Прописка за ним остается.
— Но как же так? Почему?
— Предложили прекрасную работу. Там открылся пульмонологический центр. Н-да… — Папе очень трудно было держать трезвую форму, но он крепился. — Значит, в Болгарию? Прекрасно, прекрасно. Бывал. Есть там город Созополь…
Надо было, конечно, расспросить про Костю, но я почему-то сказал:
— Вот здорово — а мы как раз едем в Созополь! Если хочешь, я возьму с собой фотоаппарат. Знаешь, виды всякие, развалины. Может быть, ты что-нибудь узнаешь. И потом, дубленку там можно купить. У тебя какой теперь размер? Наверное, пятьдесят восьмой? Хорошо бы обмерить тебя сантиметром, а то ведь габариты. Живот…
Папа поморщился, как от зубной боли.
— Вино там замечательное, — сказал он. — И очень дешевое.
— Ну что ты про вино! — сказал я. — Это и дятлу известно. Я тебя спросил про фотографии. Неужели неинтересно посмотреть? Ведь если ты действительно там бывал…
— С тел пор прошло столько лет. Приятель у меня там похоронен. Даже друг. Виноградник там. Дорога идет вдоль моря, а выше — виноградник… Впрочем, чепуха, бред. Мало ли в Болгарии виноградников?
Он потянулся было к столу за папиросами и чуть не грохнулся вместе со стулом.
— Господи, зачем ты столько пьешь?
Я подал ему папиросы, зажег спичку. Но он закуривать не стал. Просто повертел пачку в руках, а потом сунул ее в карман.
— Извини, что я чай не поставил, — сказал он. — Заварка кончилась. Теперь с заваркой плохо. Нигде нет индийского чая. Н-да…
И тут возникла одна из тех пауз, в которые я обычно падаю, как в пропасть. Казалось, еще секунда, мгновение — и сердце мое не выдержит, лопнет, разлетится на куски от этого черного падения неизвестно куда.
— А что же Костя? — сказал я раза в два громче, чем нужно. И оживленней. — Как же так, вдруг?.. Он что-то говорил мне про этот пульмонологический центр и что он собирается нас удивить…
— Да, — сказал папа. — Так оно и бывает. Возможность докторской. Предполагается, что это произойдет через полгода, через год. А потом… Молодец Костя. Верно? Или ты придерживаешься другого мнения?
— Нет, почему же? Конечно, он молодец… — Глупые слова и очень не ко времени, но я не удержался: — Скажи, а ты… ты очень любишь Костю?
— Мама его очень любила.
— А ты?
Папа долго ничего не говорил. Казалось, он собирается с силами. Шея у него покраснела, на щеках проступили лиловые прожилки.
— Ты задал мне слишком много вопросов, на которые я не считаю себя обязанным отвечать, — наконец сказал он. — Ни сейчас, ни потом. Мы взрослые люди. Я не могу настаивать на том, чтобы ты не бывал у меня дома. Больше того, я даже рад. Но я попросил бы тебя… Безусловно, я очень люблю Костю. Безусловно. Мне очень будет не хватать его в Москве. Но это никого не касается! — Он зажег спичку. Рука у него сильно дрожала. Наверное, ему казалось, что во рту у него папироса. Он поднес огонь к лицу, а потом бросил спичку на пол, и там она догорела. — И не должно касаться. — сказал он уже спокойнее. — Это мое дело. Мое и его. — И вдруг он совершенно протрезвел. Как-то сразу, рывком. — Пойми наконец, — сказал он, — у нас очень разные состояния. И ты, такой, как ты есть, крайне утомителен мне. Труден. Извини за резкость, почти невыносим. — Он посмотрел на часы. — Не знаю, но, по-моему, тебе уже пора. Тебя ведь ждут? Да и я хотел тут выйти… — Он встал и пошел к вешалке. Я тоже стал одеваться. — Спасибо, что забежал. Передавай привет своим… И еще раз извинись за то, что я испортил им Новый год. Или вам все-таки было весело? — И на лице его возникла какая-то неприятная, несвойственная ему улыбка.
— Нам было весело, — сказал я. — Почти так же, как тебе сейчас. А знаешь, я ведь тебя ненавижу.
— Спасибо.
— Я тебя ненавижу! Ненавижу!
— Это я уже слышал.
Мы вышли на улицу.
— Тебе куда?
— Во всех случаях в противоположную сторону! — сказал я.
— Ну, вот и хорошо… Приедешь из Болгарии — заходи. А снимки? Снимки я с удовольствием посмотрю. До свидания.
— Привет.
Я постоял немного, подождал, пока он отойдет, и в самом деле зашагал в обратную сторону, хотя на автобус мне нужно было идти той же дорогой, которой пошел он.
С документами все обошлось легче легкого. Основную мороку по оформлению Стас взвалил на себя. А мне пришлось только взять характеристику, сбегать за паспортами и еще куда-то.
Стешин отъезд в деревню тоже прошел без меня. Так уж вышло, я с ней даже не попрощался. Стас передал мне от нее коротенькое письмо, в котором она просила делать побольше уличных фотографий: сценки, лица, дома… И еще она хотела, чтобы я вел дневник: на Стаса надежды мало. Желательно по дням. Никакого отбора делать не надо, ей интересно все. К письму прилагалась отличная записная книжка, на первой странице которой чуть витиеватым Стешиным почерком было написано.
«И вот началась
наша жизнь
в Болгарии!»
Да, началась. Вернее, совсем скоро начнется. Вот станем мы переезжать границу, а душа: «Дзынь-дзынь»! Веселей, старик, выше нос! Как это там у нас поется? «И тогда поскорей, насушив сухарей, укатила в загранку старушка…»
Все-таки что-то неправильно я делаю. Что-то не так. Может, остаться? Нет уж, фиг. Собрался — надо ехать.
Пока оформлялись документы, мы со Стасом времени зря не теряли. Каждую неделю на пару дней он брал у какого-то приятеля «Запорожец» и мы, как ошалелые, носились по магазинам. Теплые дни нагнали в Москву огромное количество приезжих, везде были очереди, но это нас не смущало.
— Вы здесь не стояли, молодой человек! — говорил я Стасу и толкал его в грудь. — Я стоял, а вы нет. Девушка, подтвердите, что он не стоял!
Девушка подтверждала, Стаса шумно изгоняли из очереди, а я, как правило, оставался.
Так мы достали многое. Например, знаменитый «гжель». Это такая белая фарфоровая посуда с синим рисунком. По словам Стаса, она сильно проходила за границей в качестве подарков.
— Так. — говорил Стас. — Вот это тебе. Это мне. А это ей. Не будет же она бегать по магазинам.
— Кто — «она»? Могу я наконец узнать?
— Придет время, узнаешь.
И время пришло.
— Слушай, старик, — как-то сказал Стас, — я сегодня с утра включил в гараже масляной радиатор. Уверен, что ты не замерзнешь. Тем более, что я тебе дам спальный мешок, там есть раскладушка…
Он на какое-то мгновение замялся. Ты смотри, еще и смущаться умеет!
— Старик! — сказал я. — Нет ничего приятней, чем спать в гараже. Честно говоря, я давно мечтаю об этом. А кто она? Как ее зовут? Джульетта?
— Катя. Вечером мы посидим втроем, поужинаем. А потом ты намекнешь, что тебе пора. И очень прошу… Дело в том, что на данный случай ты — моя вывеска. Знаешь: скажи, кто твой друг, я скажу, кто ты.
— Ясно. — Я почему-то был доволен. — Но для того, чтобы правильно изваять твой образ, я должен знать свою роль. — Я — кто?
— Ничего особенного. Какой есть, такой есть. Правда, и ей сказал, что ты учишься в МАИ, пишешь стихи и прозу.
— Но я ведь не пишу!
— Неважно. Я тоже работаю в ЖЭКе, а не в «почтовом ящике». Со временем она, конечно, все поймет…
— Ах, вот оно что! В «ящике»! Значит, мы сегодня с тобой сыграем в «ящик»?
— Примерно, — Стас мрачно кивнул. — Но, если ты можешь временно прикрыть свой шутильник, ты прикрой. Не могу сказать, что у нее нет чувства юмора, но весь этот наш балагурский набор у нее не проходит. Да и вообще она человек не простой. Короче говоря…
И, нервно шагая по комнате, Стас вдруг набросал такой портрет, что у меня прямо мурашки по телу забегали. Ну и фигура! Пока я брился, перед моим взором все время стояла «железная Катя». «Уйди, враг! — говорил я ей. — Тьфу, тьфу! Сгинь!»