Леонид Завальнюк – Родька (страница 80)
— Тогда становись.
Какая-то жуткая тоска вдруг сковала меня. А, какая разница! Я встал в угол и напряженно зажмурился.
Долго ничего не было. Очень долго. А потом я почувствовал какое-то тепло у себя на щеке. Я открыл глаза. Это была рука Стаса. Он стоял рядом со мной, обнял меня за плечи.
— Слушай, брат Подмышкин, — сказал он, — я же вижу, с тобой что-то творится. Ну, другим — ладно. Но мне, мне-то ты мог бы все-таки сказать! Или ты считаешь, что я уж совсем?..
Совсем, не совсем… Глупости. Стас искренне думает, что ему можно что-то рассказать. Тем более до конца. Для него все приходится сокращать. Адаптировать. Нетерпелив, как все смекалистые…
— Да ничего нового, — сказал я. — Просто любовь. Большая. Безответная. Эх-эх-эх! Ладно, пойдем.
— Ничего. — сказал он. — Стеша все равно спит. Я он вколол двойную дозу. Так ты все-таки скажи мне толком, значит, что ж, ты ездил туда, к ней?
— Да, да!..
— Ну?
— Плохо. Вернее, хорошо. Но просто я убедился еще раз, что душа этого существа принадлежит другому человеку. Совсем другому. А может, даже и не одному. Но не мне. Одним словом, как поется в той песне: «Кто-то любит кого-то и опять не меня».
У меня уже не было сил вести этот туманный разговор. Хотелось скомкать его поскорей. Но Стас не давал.
— Хорошо, — сказал он. — Но тогда объясни мне, почему ты приехал такой радостный? Почему ты прямо с порога заорал, что все прекрасно? Ты ведь был доволен!
— Да потому, — сказал я, — что «прекрасно», особенно прилагаемое к человеческому состоянию, есть понятие относительное. Ты понимаешь, старик, я думал… Мне казалось… Я был почти уверен, что он умер. А тут вижу: ничего подобного, живой. Живой, здоровый. Ходит себе в лиловых кальсонах…
— Кто это — в кальсонах?
— Человек. Или ты считаешь, что женщину нельзя называть человеком? Он! Человек!
— Нет, ты все-таки шизофреник, — сказал Стас. — Хорошо, она — человек, значит — он. Но если верить твоему описанию, эта Джульетта, этот предмет твоей страсти, ходит почему-то в лиловых кальсонах.
— Нормально, — сказал я. — При чем тут шизофрения? Просто у меня образное мышление, а у тебя логическое. Но если хочешь, я тебе переведу. Лиловые кальсоны — это значит…
— Брось! — сказал Стас. — Допустим, кальсоны — это образное мышление. Но все равно ты — шиз. Чего-то я еще не знаю о тебе…
— И я не знаю! — перебил я. — И может, даже самого главного. Есть вопрос. Я задаю, ты отвечаешь. Только честно и коротко. Договорились?
Стас кивнул.
— Скажи, ты очень любишь деньги?
— А кто же их не любит?
Он насупился.
— Нет, это не разговор. А зачем, на какой предмет ты их любишь? Деньги — это свобода, да?
— Плевать мне на твою свободу! — Стас вдруг разозлился. — У меня и так ее вон…
— А тогда зачем? Зачем тебе столько? Вот мы вкалываем. И даже не столько я, конечно, сколько ты. Ни сна, ни отдыха измученной душе. А результат? Вот ты скопил десять тысяч. Ну, двадцать…
— Мусорно спрашиваешь. Отвечать неохота. — Стас помолчал. — Уж ты-то мог бы догадаться, зачем мне деньги! Ты же умный, хоть и дурак. Ну-ка давай подумай, поскрипи мозгой, — зачем мне, вот такому, какой я есть, со всеми моими качествами, со всеми обстоятельствами, зачем мне большие деньги?
— Знаешь, как-то сегодня я не очень умный. Так что ты мне лучше прямо скажи.
— Да, ты не очень умный, — сказал Стас. — Но есть в тебе что-то, что не глупее ума. Но и не умнее… Вот как ты думаешь, есть на свете человек, который мог бы жениться на Стеше? Нормальный мужик, совершенно нормальный. Вот как мы с тобой. И может, даже красивый. Есть?
— Не знаю. А разве она?.. Хотя, да, конечно. Я как-то не думал об этом.
— А я думаю. Давно уже думаю. И за себя, и за нее. Все ворошить нет смысла, но вот тебе краткая цепь рассуждений. Как молодая потаскушка скажет какому-нибудь любителю? Примерно так: «Тебе пятьдесят лет, дядя, а мне только двадцать. Надо уравнять. Давай по червонцу за год». Ну вот. А тут тоже надо уравнять… Короче, я хочу, чтобы она была у меня богатая невеста. У нее будет все. Все, понимаешь! Дача. И причем настоящая дача — дворец! С садом, с фонтаном, с чертом, с дьяволом. Бриллианты, меха, картины, иконы! И все это будет записано на ее имя. Правда, есть тут одна деталь. Я все хочу посоветоваться с юристом. Надо сделать как-то так, чтобы в случае развода ни о каком разделе имущества не могло быть и речи. Одно время я даже думал записать кое-что на тебя…
— А это еще зачем?
— Да понимаешь, иногда у меня какие-то такие предчувствия… Вообще-то я здоров как бык. По временам даже противно. — Он помолчал. — Впрочем, эти деньги надо еще накопить, а потом уже думать, на кого записывать. Расходы большие. — Он постучал себя кулаком по колену. — Как ни жмусь, как ни выкручиваюсь, все течет и течет куда-то. Да и то ведь, когда у тебя на руках такой подарочек… Попробуй, поэкономь.
И вдруг Стасу показалось, что он наговорил лишнего.
— Впрочем, это все бред, — жестко сказал он. — И что это ты меня сегодня на треп завел? Терпеть этого не могу. Болтал, болтал какие-то глупости. Ты это все забудь. Понял?
— Зачем?
— Забудь, тебе говорят, вот и все!
— А зачем? — завелся я. — Какого черта тогда говорить?
Стас долго молча смотрел на меня.
Гипнотизирует он меня, что ли? Лицо его как-то странно менялось. И вдруг на нем возникло такое выражение какого я не видел у него никогда. Так можно смотреть на человека только если очень его ненавидишь.
Заговорил он неожиданно. Так, будто до этого мы не говорили совсем. И в голосе его было что-то противное:
— Ну и хитрован же ты! Но я сразу, с первого дня знал, что ты хитрый. А вот скажи, чего тебе надо от меня? От меня и от Стеши? Куда ты мылишься?
У меня не было ненависти к нему. Но что-то такое в нем я возненавидел в этот момент. До страха, до ужаса, до истерики.
— Хочешь, я плюну тебе в лицо, — сказал я, — и кончим на этом наши дела. Или нет, не так! Хочешь, я харкну тебе в твою гнусную харю и в течение трех лет буду приносить тебе половину своей получки? Она ведь у меня приличная. Помнишь, я тогда показывал тебе пачку? Мылишься… Господи, да где ж вы росли? Где вы только набирались такого дерьма, насасывались в душу? — Тут я действительно плюнул — не в лицо, конечно, а на пол, — Ну, все! Спасибо за гостеприимство. Я пошел. И прошу мои вещи прислать по почте!
Но выйти мне не удалось: дверь была заперта.
— Открой!
Стас молчал.
— Открой дверь! — заорал я и дернул так, что ручка отлетела. — Открой, прошу тебя по-хорошему!
— Открывай сам! — Стас бросил мне ключ. Он упал возле моих ног. Мне почему-то страшно было за ним наклониться.
— И зубную щетку попрошу прислать, — сказал я, — и пасту. И бритву! А то ведь с тебя станется! — Совершенно по-идиотски я присел на корточки и, не сводя глаз со Стаса, нашарил ключ.
— Иди, иди, — сказал он.
— Иду, иду!
— Иди, иди отсюда, тварь хитрованская!
Я думал, что Стас хочет подойти ко мне, но он почему-то пошел к верстаку и сел на него.
— Обидели его, видишь ли… — Он сильно заболтал ногой. — Ну, обидел я тебя! И что? Любовь, понимаешь ли… Друзья… Знаю я вас. Все вы такие!
— Какие? — не удержался я. — Какие?
— Да ты пойми! — Он опять соскочил с верстака. — Я ж не за себя прошу! Что мне — я? Я и сам себе, если хочешь, могу хоть десять раз плюнуть в рыло. Мне ее жалко. Ведь Стешка… Ведь она… Иди, иди. Конечно, я понимаю, я тебе не так уж много плачу. Но где бы ты заработал больше? Где? Но если уж ты так — я могу… Пожалуйста, я могу накинуть тебе пятерку. — В голосе у него слышались слезы.
Мне стало жутко жалко его.
— А что бы ты сдох! — сказал я. — Чтоб ты сдох, гнида ты эдакая!
И мы оба чуть не разревелись.
«Ладушки, ладушки! Где были? У бабушки…»
Несколько раз Лена напоминала мне, что я обещал пойти к ее бабке. Я уже совсем было собрался. Даже коробку конфет купил. Но идти не пришлось. Вместо меня пошел Шамиль. Неделю назад его определили ко мне стажером. Приятный парень. Работяга.
— Ну, как бабка? — говорю я.
— Слушай, — говорит он. — Какое тебе дело? Хорошая бабка. У Лены все хорошее. А всякие разговоры я пресеку. Ты всем скажи: Шамиль — человек горячий.
Уж что горячий, то горячий. Не то он кинулся на Лену, не то она на него, но любовь у них разразилась на зависть.