Леонид Завальнюк – Родька (страница 69)

Но завтра я не пришел. И послезавтра не пришел. И через месяц… Случилось то, на что я уже и надеяться перестал: ни с того, ни с сего в тот вечер папа вдруг разговорился.

Сначала все шло как обычно. Он в своем углу, а я в своем, посидели молча. А потом он сказал «М-да», ушел куда-то в темную кладовку и вскоре вернулся, «дыша духами и туманами».

Многие люди пьют. Бывает, что и ничего. А он пьет, как травится. Глаза загнанные, лицо желтое. А это его странное оживление после третьей-четвертой рюмки… Господи, кто бы знал, как оно мне ненавистно!

— Зачем тебе на ночь водка? — сказал я. — Вредно.

— Это не водка. Это коньяк. — Он уселся в свое драное кресло перед телевизором. — Расширяет сосуды. И потом — прекрасное снотворное. О, футбол! Что ж ты мне не сказал? Какой тайм, второй?

— Это «Время». Так, кусочки показывают.

— Гм! — сказал папа. — Если есть передача «Время», значит, должна быть и передача «Деньги». — Он хохотнул.

Повисла долгая, томительная пауза.

— Что, не смешно? Есть такая поговорка: «Время — деньги».

— Знаю. — Какая-то черная, злобная мрачность нашла на меня.

— Да, не смешно… — Он выключил телевизор. — Ну, что ж делать? Привыкай. В медицине это называется лобный юмор. Знаешь, в мозгу есть лобные доли, да? Вот-вот. Чисто старческое, как и склероз. Кстати, все забываю спросить — где мои лыжные брюки?

— Там же, где и черный свитер. Я их выбросил.

— Вот как! И почему же?

— Потому что их замызганность превосходила… — Хотелось найти какое-то совсем уж омерзительное сравнение.

— Ладно, — сказал папа, — не надо говорить, что именно. Ты лучше другое скажи: а что, стирать сейчас уже совсем не модно? Пойми, я не столько зарабатываю, чтобы каждый день покупать себе новые брюки. А потом, прекрати наконец подсыпать мне в суп всякую дрянь!

— Это не дрянь. Это «Ундевит» — витамины. И ты это прекрасно знаешь.

— Витамины можешь поставить вон там, на столе. И когда сочту нужным, я буду их принимать… Вот тебя многое во мне не устраивает. Это я понимаю. Это я очень понимаю. Да и неуютно тебе в этом доме. А почему бы не попробовать жить отдельно? Зарабатываешь ты нормально. В крайнем случае, часть расходов я могу взять на себя. — Он опять сходил в кладовку и опять приложился. — Да, Москва — крепкий орешек…

Москва! Вот оно. Со дня моего приезда ни разу мы не касались этой темы.

— Конечно, крепкий, — сказал я. — Интересно, а на что ты рассчитывал? Ты думал, тебе здесь — что?

— Не знаю. Очевидно, я думал, что ты вернешься из армии таким или хотя бы примерно таким, как я тебя помнил. И мы с тобой…

— Завоюем столицу?

— Ну какие мы Растиньяки! Обживем, освоим…

— Так в чем же дело? Пусть я не тот, какой был в Благовещенске. Все люди меняются. Но ведь я с тобой. И я стараюсь, обживаю, как могу. Или ты считаешь, не стараюсь?

— Ну, в этом смысле мне за тобой не угнаться.

— Ага, значит, признаешь, что мне Москва дается лучше? Тогда почему же ты не слушаешь моих советов?

— А разве ты давал мне советы?

— Еще сколько! — сказал я. — Кстати, исчезновение лыжных брюк можешь считать одним из них. И вот это длинное зеркало, что я привинтил в коридоре, — тоже совет. Я хочу, чтобы, когда ты, не расшнуровывая, снимаешь свои бахилы, свои роскошные ботинки «Прощай, молодость», чтобы в этот момент ты видел свой стройный силуэт. Свое пузо, извини. Никогда у тебя этого не было. Посмотри на себя — ни одни штаны до конца не застегиваются. А зубы? Запомни: с сегодняшнего дня я больше не буду покупать котлеты. Только лангеты! Причем, железные. И я уверен, что ты тогда наконец пойдешь в поликлинику и…

— Да, я пойду и куплю мясорубку. Ты прости, пожалуйста, как-то мы все время сползаем в сторону. Ботинки, зубы… Не понимаю, почему тебя так волнуют мои зубы?

— Почему? — Я прямо захлебнулся от злости. — Да потому, что ты дошел до последнего! У тебя же пахнет изо рта, — вдруг соврал я.

— Не может быть! — В глазах у него мелькнул испуг. — И что же, всегда, постоянно?

— Не знаю. Спроси у этой своей…

Имелась в виду папина приятельница Вера Петровна — бывшая не то певица, не то танцовщица. И притом настолько уж бывшая…

— Нехорошо. Надо что-то делать. — И вдруг он улыбнулся. — Надо купить хвойный эликсир.

Да, опять не удалось мне разозлить его по-настоящему. Какой-то он…

— Слушай, а может, ты болен? — Меня вдруг как осенило. — Просто болен — и все?

Папа не отозвался. Он стоял у окна и смотрел в стекло:

— Какая ночь, а!

Когда в доме свет, нельзя видеть, какая ночь на дворе. Но он душой, очевидно, витал где-то там…

— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — кажется, первый раз в жизни я понимаю, что такое настоящая некоммуникабельность. Вот ты сейчас говоришь все очень разумно. Просто чрезвычайно. Но ко мне лично это никакого отношения не имеет. То есть имело бы, конечно, и даже очень, если бы не одна маленькая, простая фраза: «А зачем?» Вот у меня на тумбочке три, а может, и четыре месяца лежит прекрасная книга. Я мог бы читать, получать удовольствие. Но я беру ее в руки и вдруг думаю: а зачем?

— То есть, как — «зачем»? А зачем вообще жить?

— Тоже интересный вопрос… Знаешь, ты только не горячись и не пугайся. Я если и болен, то не смертельно. Просто у меня какой-то очень трудный период жизни. Может, я вынырну из него, а может, он так и останется для меня нормой. Тут ничего трагического нет. Просто если мне суждено жить так, значит, надо к этому приспособиться, найти какие-то отдушины… Глупо, конечно. Вот, скажем, Костя перестал нас приглашать к себе…

И тут меня совсем уж взорвало.

— А ты что же считаешь?! — Я даже вскочил и забегал по комнате. — Ты думаешь, что после того вечера, после того дня рождения, где тебе почему-то взбрело в голову быть тамадой, Костя будет еще приглашать нас к себе? Неужели ты до сих пор не видишь, кто он есть — твой старший сын? И какой дом он себе строит потом и кровью?

— Не понял! — Папа подвинулся ко мне вместе с креслом. — Что ты имеешь в виду?

— А то я имею в виду, что ты у него сидел на мебели почти красного дерева, слушал «Грюндиг», а не какую-нибудь «Ригонду». А кто был за столом? Ты вспомни Костину компанию. Это же львы, светочи! Можно сказать, цвет современного троглодитства. А ты? Да когда ты вылез с этими своими бананами в ушах, я сам чуть в обморок не упал. «Ах, это не бананы, это, видишь ли, огурчики».

— И все равно не понял! — Папа тоже встал, и мы оба заходили по комнате. — Начнем с того, что анекдот прекрасный. Надеюсь, ты не будешь отрицать?

— Прекрасный, прекрасный! Могу согласиться, если тебе так угодно. Но разве кто-нибудь смеялся? Смеялся там хоть один человек? А! Этот скульптор с перекошенной рожей. Так он смеялся не над анекдотом, а над тобой. На нем же прямо плакатными буквами было написано: «Господи, откуда, из какой моли выскочил этот нафталинный чудак?» А, да что там говорить…

Внутри у меня до того разбушевалось, что я как-то неосознанно пошел в кладовку и допил там папин коньяк.

— Понимаешь, — сказал я возвратившись, — дело все в том, что даже юмор теперь другой. Совсем другой. А уж в Москве, в этих компаниях, — тем более.

— Так уж и совсем!

— Да! Как бы тебе объяснить…

— Лучше всего я понимаю на примерах.

— Пожалуйста, — сказал я. — Вот пример. Загадка. Висит груша, нельзя скушать. Это что? Не знаешь? Это тетя Груша повесилась.

— Повесилась?

— Да.

Папа смотрел на меня, смотрел — и вдруг захохотал. Он смеялся долго и так громко, что у него покраснела шея. Это было неприятно. Смех у него был какой-то… Чтобы поскорей переключить его, я сказал:

— Слушай, ты в телепатию веришь? В левитацию?

— Нет. — Он сразу перестал смеяться. — А что?

— А в телекинез? В экстрасенсов?

— Нет, конечно!

— А во что ты веришь? В таблицу умножения?

— Ну, зачем такие крайности. Я верю, например, в то, что мир устроен не совсем так, как тебе это кажется сейчас.

— А мне кажется, что он совсем никак не устроен. Его еще только устраивать надо… А почему это люди не хотят верить в непривычное? И так злобно не хотят. Вот, например, Костя. Покажи ты ему сейчас этого филиппинца, который просто так, руками, делает операции, — он же его убьет. Он его задавит, как муху. А почему?

— Мне бы не хотелось продолжать этот разговор. — Голос у папы был жесткий. — Я знаю, ты не любишь Костю…

— Это неправда, — сказал я, — я его скорей ненавижу. Если бы я его просто не любил, я бы его не помнил. Вот ты как-то говорил: поступок, поступок. Да, поступок — это хорошо. А знаешь, что с тобой случилось? Я могу поставить диагноз. Наверное, вместо того, чтобы сделать что-то одно, ты сделал совсем другое. А это все равно, как если бы твой поезд ушел, а ты вдруг сел на поезд, идущий в обратную сторону. Кстати, ты любишь поезда? Я очень люблю. Сейчас вот так сесть и ехать бы далеко-далеко… Когда я служил, я ездил на «Ураганах» по тундре. Раньше мне казалось, что больше всего мне нравится дальневосточная природа. Но это неправда. Больше всего мне нравится тундра. Там, знаешь…