Леонид Завальнюк – Родька (страница 70)

Я уже не очень понимал, говорю с папой или сам с собой. Иногда это со мной бывает. Вот так накатит порой. А тут еще коньяк…

— Ну! — вдруг послышался голос папы. — Ты же собирался поставить диагноз. Ты сказал, что вместо одного поступка я совершил другой.

— А, это? Это я скажу. Но ведь тебе неинтересно. Ты ж ни во что не веришь. Понимаешь, просто я считаю, что вместо того, чтобы в свое время жениться на Саше, ты потом, не в свое время, переехал из Благовещенска в Москву. Но ведь одно другого не заменяет.

— Не расслышал! — Папа резко развернулся в мою сторону. — Вместо того, чтобы жениться — на ком?

— На Саше, на ком же еще!

Он вдруг подошел и кулаком поднял мой подбородок.

— Фу, какая гадость! Да ты же пьян, как свинья! Советую окрепнуть немного. А пока знаешь, что тебе надо пить?

— Знаю. Разведенную урину. Это наш старшина так говорил, когда кто-нибудь надирался в увольнении… Слушай, а давай с тобой спиваться вдвоем, — сказал я. — Потом ляжем где-нибудь в канаве, под забором у твоей Веры Петровны. А мимо будет ехать Костя на своем «Понтиаке» типа «Москвич». «Ну вот! — скажет он, — Я же говорил. Допрыгались, голубчики!» Потом подберет нас, обмоет и отдаст в дом для престарелых. Там хорошо. Там мы оба с тобой будем тамадами.

— Пошел вон! — сказал папа. Он уже стелил свою постель. — Я не люблю разговаривать с пьяными.

— А ты со мной и не разговаривал. Где-то в середине — еще ничего, а дальше уже разговаривала твоя оболочка. Ну, завел я пластинку о Саше. Ну и что? Почему нужно обязательно шарахаться? Это же ханжество! Была она Костиной невестой, не была… Тем более, что все равно ведь она вышла замуж за другого. Костя говорит, дипломат какой-то. За границу уехала.

Подчеркнуто спокойно папа разделся. Потом потушил свет и лег.

— Спокойной ночи! — сказал он уже в темноте.

— Спокойной ночи!

Темнота меня как-то отрезвила. Я ушел к себе. Но вскоре вернулся.

— Знаешь, — сказал я, — все-таки я тебя очень люблю. — Не зря, наверное, люди объясняются по ночам. Как-то легче, когда не видишь. — Я вот сейчас пошел к себе — и все понял. И никакой у тебя не трудный период. То есть трудный, конечно. Но кроме того, ты еще нездоров. У меня есть выход на одного иглоукалывателя…

— Прошу тебя, — сказал папа. — Что угодно, только не это! — Он зажег свет и сощурился. — Имей в виду, если ты вдруг начнешь меня лечить, я просто уйду из дома.

— Как Толстой? В ночь? Во тьму?

Папа не ответил.

— Я тебя прошу, я тебя просто умоляю, — наконец заговорил он, — оставь меня в покое. Как ты понимаешь, я тебя тоже люблю, но мне и без твоих усложнений непросто живется. А если ты действительно хочешь сделать для меня что-нибудь хорошее…

— Тогда что?

— Тогда вспомни, о чем я тебе говорил неоднократно. Костин дом мне лично приятен. Но это другое. А вот если бы у тебя была семья, я бы с удовольствием приходил к вам в гости. Да и за тебя было бы как-то спокойней. А потом, со временем, я бы вышел на пенсию, сидел с вашим наследником. А вы бы с женой пошли учиться.

— Ну, это, — вдруг ни с того ни с сего сказал я. — это у тебя не за горами. Просто не хотелось говорить… Она, конечно, еще не считает себя моей невестой. Но ты же знаешь, как это бывает в наши дни.

— Да? — Папа даже привстал на кровати. — И как же ее зовут?

— Ее?.. Впрочем, какая разница!

Помню, он долго меня расспрашивал. Сам не знаю, кого я описывал. Но девушка в моем рассказе получилась замечательная. Во всяком случае, папе она понравилась. Мне тоже.

В эту ночь первый раз за долгое время у папы часов до двух горел свет. Я потихоньку заглянул в замочную скважину: он читал свою «прекрасную книгу». «Слава богу! — подумал я. — Слава богу!»

Но этим дело не ограничилось. Под впечатлением нашего разговора он все-таки стал приводить в порядок свои зубы. Опять, как бывало в Благовещенске, взял домой несколько толстенных папок — левую работу.

— Отхватим миллион? — спросил я.

— Почему миллион? Два. Как ты смотришь, если мы со временем попробуем купить в рассрочку эту дачу?

Дачу папин приятель хочет продать. Но она что-то не очень продается.

— Прекрасно! — сказал я. — А потом, если в нее вложить еще миллионов десять…

— Как ты помнишь, мне предлагали квартиру. — Папа помолчал. — И даже не один раз. Но здесь… Во-первых, здесь совершенно другой воздух. Кстати, а где же твоя девушка?

На девушке, как мне казалось, держится многое. Я долго темнил, отмалчивался. А потом все-таки пришлось привести Лену.

У нас на работе, в цехе, есть ученица Лена. Правда, учится она не у меня, а у Артиста. У дяди Сережи. Артисту лет пятьдесят. Он классный строгальщик и мужик неплохой. Но сильно «поддает». И вот, когда с похмелья он ходит качать права или просто так волынит, Лена любит постоять у моего станка. Особенно когда я делаю что-нибудь посложнее — шлицевые валы или там шестеренки.

Лично мне такие Джульетты не особенно импонируют. Во-первых, она длиннее меня сантиметра на два, а во-вторых… Но все равно, когда она дышит у меня за спиной и при этом спрашивает какие-нибудь глупости, меня это волнует. Иногда даже очень.

Один раз тетя Маша, наша уборщица, застукала нас с Ленкой в дальней курилке — мы лобызались. Надо отдать должное тете Маше: никакого звону не было. Но у Лены почему-то возникло такое чувство, что мы, как раньше говорилось, обручены. И теперь она все время приглашает меня куда-нибудь — то на танцы, то на вечеруху.

В этот раз был день рождения ее лучшей подруги. Я сказал, что подруга перебьется. И что сегодня мы с ней пойдем к нам. Так надо.

— Но я же не могу! — Лена огорчилась. — Светка обидится. Ты ее не знаешь! А она как раз собралась продать мне свое сафари задешево…

— Ну, смотри. Тебе видней.

К концу смены Лена все-таки созрела.

— Ладно, — сказала она. — Только надо пойти переодеться. У меня есть платье одно… Знаешь, какое классное!

Приехали мы поздно. Папа уже перестал ждать. Он сидел, не зажигая огня, и смотрел телевизор.

Как и следовало ожидать, Лена не привела его в большое восхищение. В цехе она хоть чувствует себя свободней. В ней есть какая-то грация. А тут сидит как чурка: «Да, нет»… Потом еще поперхнулась чаем и ни с того, ни с сего — от смущения, что ли? — вдруг рассказала два таких анекдота… И зачем я ее притащил? Мне ее было жалко просто до ужаса.

Сидела она час, может, чуть больше, а потом сказала, что ей пора, и я проводил ее до автобуса. Пока мы шли, она все прижималась ко мне. В конце концов даже обиделась. А я не мог, хоть убей, никак не мог соответствовать.

Когда я вернулся домой, папа не сказал ни слова о моей «невесте». Он сделал вид, что Лены просто не было. Ну, не было, так не было. Наверное, он все-таки догадался, что это не совсем та девушка, которую я с таким восторгом описывал. Вернее, совсем не та. А может, и не догадался. Может, он просто подумал, что любовь слепа? Не знаю. Во всяком случае, какое-то время после этого у нас еще шла более или менее нормальная жизнь.

А потом… Потом опить все утекло в песок. С каждым днем папа «расслаблялся» все большими дозами коньяка и в конце концов стал надираться не на шутку. «Что же делать? — думал я. — Что же делать? «Мой грустный товарищ, махая крылом…»

В начале декабря вдруг выпал большой снег. Прямо так, сразу — на слякоть, на грязь. От всеобщей приятной белизны у меня в мозгу как-то посветлело.

Я подумал: «Может, в самом деле оставить его в покое? Собака сама ищет себе траву. Время — лучший доктор. Рассосется. Надо только ждать. Ждать и надеяться».

Ах, снег! Белый снег — это прекрасно!

Была прекрасная зимняя суббота. Я смотрел в окно и прямо цепенел от красоты. Какой день! Сейчас можно было бы пойти на лыжах. И просто так можно было бы пройтись прекрасно. Но я сидел и ждал папу.

На столе стоял ужин, к которому он не явился. На плите стоял завтрак, к которому он тоже не пришел. Он — там. Там, конечно. Меня так и подмывало пойти к этом особе. Ее дача совсем недалеко. Вот так войти, не стучась, и сказать ей… А впрочем, что я ей могу сказать? Если Лена хочет выйти замуж за меня, почему бы Вере Петровне не хотеть замуж за папу?

Я пожевал что-то у плиты, послонялся по даче. И мне вдруг захотелось увидеть Стаса. Мне и раньше хотелось. Но что-то он исчез с прежней линии. Конечно, за это время он нашел себе еще какого-нибудь друга детства. Мало ли парней, которые куют чего-нибудь железного. А может, не нашел? Ладно. Вперед! Поглядим.

Я разыскал картонку, на которой он когда-то написал свой адрес, и вышел из дома.

…Стас жил недалеко от Минского мотеля. Я это место знаю: когда-то ходил сюда устраиваться на станцию техобслуживания «Жигулей». Несколько дней мне морочили голову, а потом не взяли. И хорошо сделали, что не взяли: где я теперь тружусь, мне больше нравится. Это огромные мастерские, почти завод, по ремонту медицинской техники и оборудования. А наш экспериментальный цех — просто красота: станки новые, помещение светлое…

Пришлось поплутать по разным закоулкам, пока я нашел дом Стаса. А где же его окно? Перед тем как войти к кому-нибудь первый раз, я всегда стараюсь угадать, где его окно. Иногда это у меня здорово получается. Я окинул беглым взглядом четвертый этаж. Это вряд ли… И это… Скорей всего, вон то, где вывешен гусь в синей авоське.