Леонид Завальнюк – Родька (страница 71)

— Здрасте! — Кто-то тронул меня за плечо. — Я его жду, а он стоит, ворон считает.

Я обернулся — это был Стас.

— Привет.

То ли за этот месяц он так изменился, то ли зимняя одежда… На нем была роскошная короткая псевдодубленка, а с новенькой шапки сыпались богатые желтые искры.

— Опаздываешь, — Стас посмотрел на часы. — Я тебе когда сказал приходить? В половине восьмого. — Он улыбнулся. — Ну ничего, лучше поздно, чем никогда. Пойдем, я тебя познакомлю со Стешей.

— Вот это моя сестра Стеша, — сказал он, когда мы вошли. — Знакомьтесь. — И удалился на кухню.

Честно говоря, в первый момент я здорово растерялся. Стеша сидела в специальном широком кресле, вернее, громоздилась за столом и что-то мазала красками на большой чертежной доске. Больше всего она походила на невероятных размеров колобок, к которому прилепили детскую головку. Светлые волосы, лицо абсолютно детское. И просто гигантские синие глаза.

Я слышал про таких людей. Кажется, это называется слоновая болезнь. Или еще как-то…

— Здравствуйте. Извините, конечно, — сказал я. — Меня зовут Родька. Родион Муромцев. Может быть, вам Стас говорил про меня?

— Не помню. — И она замолчала. Мрачно так замолчала.

— Ну да, конечно, Стас и сам уже забыл, наверное, что предложил мне быть другом его детства. Правда, с тех пор прошло довольно много времени. Но я понял это как долговременное приглашение в гости. И вот я… если вы не возражаете…

— Ну почему же. Мы любим гостей. — Во взгляде явное отвращение, явное «пошел вон!» — А скажите… — Тут она помыла кисточку, поставила ее в стакан и только после этого закончила фразу: — Вы очень брезгливы?

Ах, вот оно как! Столица! Большие аристократы! Ну, погоди!

— Ужасно брезглив, — ответил я. И тут меня понесло. — Просто ужасно! Это у меня наследственное. Был такой граф Муромцев. Некоторые, правда, говорят, что он был князь. Но это вранье, можете мне поверить. Так вот, о брезгливости. Если вы позволите, я присяду и расскажу вам одну препикантнейшую историю. — В таких случаях я никогда не знаю, что буду рассказывать. Но это не имеет значения. — Понимаете, у нас в тундре — там, где я служил, — была при мастерских собака. Рекса. Сначала думали, что она — это он, и дали кличку Рекс. Потом пришлось изменять по родам. Так вот, эта Рекса имела обыкновение бурно выражать свою привязанность к лучшим людям. У нее был нюх на элитарность. Порода! Она их облизывала. Нас, то есть. Конечно, собака — друг человека. Но так как я обладаю буйным воображением и видел ее рейды на помойку… А вы знаете, что такое наша помойка? Сейчас я вам обрисую в общих словах. Представьте себе такую огромную…

— Прекратите! — сказала Стеша. — Вам, наверное, кажется, что вы очень умны?

— Мне? По-моему, это вам кажется! Но вы не бойтесь, скоро это пройдет. Вся беда в том, что у меня еще один наследственный порок. Я почти всегда произвожу неправильное впечатление.

Но Стеша опять уткнулась в свое рисование.

Стас, что-то насвистывая, громыхал на кухне посудой. Вскоре оттуда потянуло запахом жареного сала. Захотелось есть. «А, ладно! — подумал я. — Вот поем и уйду. Очень мне надо!»

Но тут Стеша подняла голову.

— А вообще-то ко мне можно привыкнуть, — сказала она. — У меня даже поклонники есть. Вернее, были. Стараниями Стаса. — Она помолчала. — Вы извините, но я совершенно не переношу подавленные чувства. Тут до вас был… Тоже друг детства. Так он не мог пить из стакана, до которого я случайно дотронулась.

Я с удивлением посмотрел на Стешу. Господи, как это я сразу не сообразил, почему она заговорила о брезгливости!

А она продолжала ровным, спокойным голосом:

— Ну и пускай бы не пил. Я ведь знаю, что это чувство иногда сильней человека. Но он пил и содрогался. Стасу ничего объяснить невозможно. Но вот вы, как мне кажется, тонкий человек, могли бы вы это переносить? Да еще изо дня в день?

Она смотрела на меня, я на нее.

— Знаете что, — сказал я, — больше всего мне хотелось бы сейчас взять все свои слова обратно. Но их было так много…

— Это неважно. — Стеша помолчала. — Я, конечно, мысли читать не умею, но что-то там помимо слов слышу почти всегда. Вот сейчас, например, вы думаете, на что похожа моя рука. Я вам подскажу. Она похожа на конечность водолаза в скафандре, когда его раздули и спускают на глубину. — И она подняла над столом руку.

— Прокол! — радостно заорал я. — Ничего подобного. Я, если хотите…

Но она меня перебила:

— А вообще-то вы верите во всякие такие… странные явления?

— Свято! Я считаю, что в ближайшие сто лет…

Но тут вошел Стас с дымящейся сковородкой.

— Ну что, познакомились?

— Вполне, — сказала Стеша. — Твой новый друг детства даже хотел мне нахамить.

— И что же, не получилось? Воображения не хватило?

— Нет. Просто он понял, что как раз это доставляет мне удовольствие, и прекратил. Очевидно, он садист. — И она уставилась на меня без тени улыбки. — Вы садист?

— Конечно! — сказал Стас. — Ты же знаешь, я с мазохистами дела не имею. Море любит соленого парня! Ну давай, парень, будем обедать.

…И началась моя новая жизнь.

У Стаса недалеко от дома отличный гараж-мастерская. Сначала из-за меня он старался брать машины попроще. А потом, когда я слегка поднатаскался, мы стали делать полный ремонт кузова, с заменой крыши, с переваркой сидений. Особенно мне нравилось из двух битых крыльев делать одно новое. По словам Стаса, сварщик из меня получился лихой.

Не знаю, жалеть ли мне, что вот я один в нашей семье хожу, как дурак, без высшего образования. Но Стас ведь тоже не имеет ромбика. Три года он учился в МАИ, потом бросил. Водил рейсовый автобус. А теперь работает сантехником в ЖЭКе. Ну и что? Что тут плохого? Или хорошего? Работает и работает человек. Тем более, что мастер он — дай бог всякому. Пару раз я ходил с ним по вызову. Одно удовольствие смотреть, как он расправляется со всякими там кранами-унитазами. Рубли и трешки он не сшибает. А зачем ему? Такое ремесло в руках! Он человек материально независимый — благодаря субботним уходам за всякими «Волгами» и «Жигулями».

Со временем, кроме кузовных работ, мы стали браться и за коробки передач, и за электрику. А кончилось тем, что стали даже перебирать двигатели.

Машина! Люблю. Нет ничего прекрасней хорошей современной машины. И нет ничего прекрасней тундры, тундренции — моих университетов. У каждого в жизни есть университеты. Для меня — это армия.

Помню, вырвался я, вылетел в эту свою первую самостоятельную жизнь — и с меня будто горы слетели. Вот же оно, вот! Народ моих лет. Те же дела, те же интересы. А есть ребята и поумней меня, полюбопытней.

Вот Жора Пигулевский — высокий, красивый, только сгорбленный слегка. Прекрасный разметчик. Всю службу мы с ним были на «вы».

— Вы отличный парень, Родя, — говорил он, — но в разметку я бы с вами не пошел. А уж в разведку тем более.

Это он научил меня читать сложные чертежи. И даже кинетические схемы. А сколько стихов Жора вдолбил в мою тупую провинциальную голову, сколько идей. И какие это были идеи! Это он, придя в ужас от моего невежества, научил меня «партитурному чтению», и с тех пор я читаю книги, как глотаю пирожки. За время службы, без преувеличения, я прочел раз в двадцать больше, чем за всю предыдущую жизнь.

А главное — никогда, ни одному человеку, кроме него, я не показывал то, что пишу. Даже папе. Не мог. И сейчас не могу.

Да, Жора Пигулевский — это был экземпляр. Единственное, что меня в нем раздражало, — его юмор. Он тоже любил анекдот про бананы. Интересно, а если бы он приехал к нам в гости? Я ему много рассказывал про папу. И постепенно он проникся к нему большим интересом.

— Да! — говорил Жора. — Это — да!

Но где он теперь — тот папа?..

А может, я все-таки трус? И надо плюнуть на все и взяться за его лечение? Не хочет иглоукалывания — не надо. Можно пойти простым путем. У них при главке есть, наверное, своя поликлиника. Надо будет спросить у Кости, он все знает. Да и вообще надо бы его порасспросить кое о чем.

А потом представил себе, как тащу папу, скажем, к невропатологу. Господи, какая нудота! Опять он станет говорить, что здоров, что у него просто такой период.

Гараж. Железо. Работаем. Хорошо.

— Слушай, старик, — сказал я Стасу, — тебе никогда не приходит в голову: «А зачем?»

— В каком смысле?

— Ну вот, например, мы делаем этот двигатель. А зачем? Да и все остальное, вообще…

— Приходит. — Стас положил гаечный ключ, уставился на меня. — Не очень часто, но приходит.

— И что?

— Жду, когда пройдет.

— А если не проходит? Долго. Совсем.

— Это исключено. Стоит мне вспомнить, что дома у меня сидит Стешка, на что-то надеется… Ты даже не представляешь, что она для меня такое.

Уж я-то как раз представляю…

Лет до двенадцати Стеша была просто красотка — я видел фотографии. У них целый альбом. Но Стас его прячет. Показал — и опять спрятал.

И характер у Стеши был заводной, веселый. Правда, врачи и тогда уже говорили, что за ней нужен постоянный присмотр, что есть опасность… Но если ничего не произойдет…

Произошло самое ужасное. Отец был за рулем, мать — рядом, на переднем сидении. И вот с поперечной дороги на них выскочил неосвещенный грузовик. Стас говорил, что какое-то время они были живы…

Стасу тоже досталось. А у Стеши просто что-то треснуло внутри, что-то съехало со своего места.