Леонид Юзефович – Жизнь после смерти. 8 + 8 (страница 18)
— Зайка! — сжав кулаки, зло кричит Галя, повернувшись к лесу. — Я кому сказала вернись! Зайка! Зайка!
Со школы еще не было сомнений в том, что старший сын Дарьи пропащий, — Галя с трудом удерживается от того, чтоб не произнести это слово по-гороховски — жестко, шипяще. Вон на горе, на той ее части, что спускается к селу чистой от леса, до сих пор виднеются буквы, которые они всем классом выкопали в день окончания школы. Усердней всех копал Горохов — радовался, что больше в школу не придется ходить. Раньше такая традиция у юголокских выпускников была — оставлять на горе четыре цифры года выпуска. Сейчас цифры затянулись травой, но, если приглядеться — Галя щурится, — можно еще разглядеть девятку.
— Зайка! — в последний раз кричит она и идет от реки прочь.
И как только Галя поворачивается к горе, речке и лесу спиной, из-под еловых лап выходит рыжая корова и смотрит на худую ссутуленную женщину, пока та не скрывается из виду.
Был бы телескоп, то можно было бы посмотреть на звезды, приблизить их к глазам еще больше, хотя сейчас — как обычно в середине августа — они так ярко и низко сидят над землей, что кажется: сверху на небо давит синим прессом космос и небо может разбиться. А утром небо снова уходит вверх, и вот так, не переставая, работает невидимый поршень, поднимающий небо то вверх, то вниз.
Галя сидит у дома и сначала просто бесцельно смотрит в небо, а потом начинает замечать, как зажигаются звезды в ковше Большой Медведицы, как квадраты, ромбы, треугольники рассыпаются по небу. И чем дольше Галя на них смотрит, тем подвижней становятся звезды и спускаются ниже к ней.
Галя вспоминает Зайкиного теленка. Он родился здоровым и крепким, рыжим, как Зайка, но с большим белым пятном на животе. Встал на ножки, ходил, пил из матери молоко, а на третью неделю ослаб, лег, перестал вставать, и Сергей сказал: «Надо его скорей резать».
Был вечер — не как сейчас. Был осенний вечер. Уже начало раньше темнеть. Галя собралась к ветеринару, думая, если того не застанет, позвать кого-то другого — из старых юголокцев, разбирающихся в болезнях телят.
— Куда собралась? — спросил Сергей.
— К ветеринару, — ответила Галя.
— Какой ветеринар? — зло спросил он. — Резать его надо сейчас. Мясо пропадет.
— Так он маленький… — начала Галя и ахнула, получив удар по лицу.
Сергей схватил ее за волосы и потащил в кухню. Галя шла за ним, некрасиво согнувшись, размахивая рукой, а другую держала на его руке, схватившей ее за волосы. Глядя на мужа из-под низу, она видела его крепкие руки, плотную мужскую кожу на вздувшихся мышцах, белую майку. Он бросил ее на пол в кухне, и Галя с удивлением смотрела на его полусжатую пустую руку — ее темя так жгло, что ей показалось, он содрал с него кожу вместе со всеми ее длинными черными волосами.
— Какой ветеринар? — Сергей пнул ее ногой, попав под челюсть.
Галя прищемила зубами язык и потом шипела несколько дней.
— Быстро взяла таз и пошла помогать! — Он толкнул ее ногой в грудь, и Галя встала, пошла.
Сергей зажег во дворе свет, выволок теленка на каменный пол перед сараем, и Галя сидела на коленях, подставляя таз, принимая из рук мужа горячие внутренности и слушая, как мычит Зайка.
Ночью, когда в доме сладко пахло молочным мясом, она встала с постели, где Сергей спал рядом с ней, отвернувшись в другую сторону, пошла в хлев. Когда Зайка на нее посмотрела, Галю горячо и насквозь пронзило чувство — есть в жизни что-то, чего не исправишь, с чем придется жить и нести это до конца, и выть, может, иногда, скрипя зубами, стесывая их до корешков, и в конце — в самом конце — благословлять смерть, потому что она пришла, чтобы освободить тебя от этого неисправимого, чтобы дать тебе умереть и, может быть, родиться заново и жить чистой жизнью, в которой всего этого не было.
Галя долго так стояла перед Зайкой, в тишине размазывая что-то невидимое илистое по лицу.
Перед «Аметистом» тормозят белые «жигули». Из них выскакивает Ямов, громко хлопнув дверью.
— Галь! — зовет он, еще поднимаясь по лестнице. — Галь, там рыбаки твою Зайку нашли.
Галя хлопает дверцей прилавка, бежит, ударяясь боками о тесно поставленные холодильники. Сталкивается с Ямовым в дверях. Он останавливается — широкоплечий, низкий, с чересчур развитыми от косьбы руками.
— В водохранилище утонула? — спрашивает Галя, испытующе глядя Ямову в глаза.
— Утонула, — сглотнув, отвечает он.
Галя снимает с себя через голову синий форменный фартук и кладет его на холодильник.
— А магазин не будешь закрывать? — спрашивает Ямов, садясь за руль.
— Пусть берут что хотят, — отвечает Галя и дальше, не отрываясь, смотрит через стекло на село, на сараи, из которых торчат золотом пучки соломы, на картошку, сочно зеленеющую на квадратных огородах, на мотоциклы, прислоненные к стенам низких черных домов.
Галя не плачет и не собирается. Но ей хочется открыть окно и крикнуть: «Берите, люди, что хотите. Не в долг. И сколько вам надо».
— Утопилась она, — косо взглядывает на нее Ямов, как будто опасаясь ее реакции. — Рыбаки видели — сама зашла в воду. — Он молчит, ожидая, что Галя что-нибудь скажет, но она не говорит ничего. — Наверное, чувствовала, что смерть близко, не хотела, чтобы ты видела, — продолжает Ямов, не встречая ее возражений. — Пожалела она тебя… А может, сама зачем-то в воду зашла, коровы ведь глупые. У них — ни мозга, ни души, — буднично, как будто застеснявшись, добавляет он.
Машина выезжает на берег водохранилища, и, увидев лежащую на земле Зайку, Галя трогает плечо Ямова: «Останови».
Она спешит по берегу. И чем отчетливей Галя видит Зайку, тем быстрей становится ее шаг. Когда между ними остается только десять метров, Галя бежит и, добежав, падает на колени перед мертвой коровой. Грубо и хрипло спросив: «Да что же это такое, а?» — она опускает руки на мокрую ляжку Зайки — туда, где рыбацкий багор зацепил ее, вывернул мясо. «Да неужели б я тебя когда зарезала?» — спрашивает Галя и орет. Без стыда и без совести лежа грудью на костлявом боку коровы, она причитает, глядя на воду, и вдруг начинает верить в то, что под водой прямо сейчас лежит самая добрая земля, и черемуха там в цвету стоит сугробом, и земляника краснеет с двух боков сразу, а баба и деда счастливы там, потому что живут еще жизнью на чистом листе.
Лян Хун
Плыть по другой реке
Время ровно полдень, жарища стоит страшная.
Она утром приехала из поселка Учжэнь в родную деревню Луцунь, вместе с младшим братом пошла на могилу матери сжигать ритуальные бумажные деньги, как положено на вторые семь дней после похорон.
Деревня Луцунь попала в число населенных пунктов, по территории которых по проекту проходит маршрут Большой реки[2]. Она видела, как бульдозерами расчищали землю от посевов и сносили дома, как дорожные катки, экскаваторы, груженные гравием самосвалы, тягачи, перевозившие тяжелое оборудование, с ревом курсировали туда и обратно, как опустошенная земля постепенно превращалась в широкую дорогу, а затем появилось забетонированное ложе, русло реки, береговые укрепления. Люди в оранжевых касках, водители, рабочие круглый год без остановки копошились, как муравьи, на важной стройке.
Прошло два года, и Большая река, русло которой проложили высоко, понесла живительную воду. Береговые укрепления высотой восемь-девять метров изломанной линией протянулись с юга на север, преобразив горизонт. Деревни Луцунь, Ванъин, Лицзя и их ближайшие соседи, словно старенькие гномы, сиротливо дряхлели у высоких берегов. Деревья стали ниже ростом, дома уменьшились в размере, людей, стоящих у въезда в деревню, автомобили, проезжающие по шоссе, словно кто-то отбросил на огромное расстояние. Ревущие тягачи с прицепами теперь казались игрушечными машинками. Если смотреть с шоссе, они напоминали муравьев, ползающих рядом с питоном, таких крошечных, что можно раздавить и не заметить.
Преклонив колени перед могилой, Она достала бумажные деньги, разгладила рукой каждую «банкноту», сложила аккуратной стопкой. Стоило огню коснуться рыхлой, легковоспламеняющейся бумаги, как он тут же вспыхнул и пополз в разные стороны. Она смотрела, как поднимающиеся вверх языки пламени лижут тонкую веточку ивы — символ разлуки, которую она воткнула в землю на могиле. Бумажный пепел, подхваченный огнем и ветром, взмывал высоко и рассыпался на мелкие частички, они кружились в воздухе, опускались на землю, разлетались во всех направлениях, растворялись вдали. Стоя на коленях перед могилой, Она девять раз поклонилась до земли — от себя, от имени сына, от имени мужа, по три поклона от каждого.
Не дожидаясь остальных, Она села на электромопед и уехала. Младший брат с женой загодя купили обратные билеты, после обеда из поселка Учжэнь на микроавтобусе доедут до уезда Жансянь, там сядут на поезд до Гуанчжоу, а там уж рукой подать до их поселка в окрестностях города Чжуншань. Младший брат с женой давно подались на заработки и в том поселке смогли устроиться на швейную фабрику. Ей не хотелось оставаться до их отъезда и наблюдать сцену прощания, слушать, как ее плачущие племянники просят папу и маму не уезжать. Она не могла этого вынести. А еще Она не хотела встречаться со своим отцом, старым бородатым пьяницей. Ее воротило от него.