Леонид Юзефович – Жизнь после смерти. 8 + 8 (страница 17)

Если к этому еще проблемы добавить, трудности, которые встают на мужском пути, неуважение к нему со стороны начальства, так и получается, что женщина рядом ему дана для того, чтоб хоть над ней власть чувствовать. Чтоб, осадив ее крепким словом или кулаком, вернуть к себе уважение. Ведь больше ни через кого он всего этого себе вернуть не сможет. Получается, что вот такая она эта предопределенная роль женщины — быть битой несколько раз в год.

И хотя Галя вот так смотрела на жизнь, она сама перестала любить Сергея. Иногда к ней приходила мысль — она ее сразу прогоняла, но след от нее все равно оставался, и мысль эта ясно говорил о том, что умри Сергей под вековым стволом дерева на лесоповале или разбейся насмерть в аварии — она не долго будет по нему плакать, потому что невозможно любить и жалеть того, кого боишься. Того, который заносил на тебя руку и ударял без жалости.

Но когда он ушел, она плакала долго и, может, только сейчас, когда Зайка пропала, начала понимать, что от разных пропаж люди по-разному плачут. Хотя по Зайке она слезами и не плакала, но это только потому, что однажды сменщица ей сказала: «Плакать на потерю нельзя. Только заплачешь, считай, уже не вернется».

В тот день Сергей, вернувшись вечером с работы, пошел в кухню, приподнял крышку кастрюли, в котором успокаивался только что сваренный суп с лапшой. Наклонился, шумно понюхал, глубиной вдоха давая понять, что суп получился. Закрыл крышку, прошел к двери в кладовку, которая начиналась за кухней, открыл ее. Присев на корточки, повозился на нижних полках и поднялся уже со своей спортивной сумкой в руках.

«Опять уезжает вахтой», — подумала Галя и сказала:

— Сначала поешь.

Сергей молча пошел в их комнату, открыл шкаф и побросал в сумку свои вещи: спортивный костюм, свитера и пиджак с брюками, купленные десять лет назад на свадьбу друга. «Зачем ему в поездке костюм?» — подумала Галя. Он поставил сумку на их кровать, застегнул ее и пошел к двери. Хорошо знавшая его настроения, которые для нее делились на безопасно хорошее и опасно плохое, Галя пошла за ним. Ей казалось, будто Сергей двигается, ходит как во сне — в ее сне. Накануне между ними не было никаких плохих разговоров, никогда не было ревности, не было угроз, а были только отсутствие ласки и безжалостность, но Галя начала ждать плохого.

Сергей обулся. Он не смотрел на нее. Он избегал ее уставившихся на него глаз.

— Ты меня больше не любишь? — спросила Галя, когда он взялся за ручку двери.

— Давно уже не люблю, — ответил Сергей.

— Ты кого-то другого любишь? — спросила Галя.

— Давно уже люблю другую женщину, — ответил Сергей.

Галя слышала свой голос издалека, будто ее, как рыбу, ударил, оглушил, но не добил неопытный рыбак. Она заплакала. Сергей неожиданно развернулся и пошел к ней, вытянув руки. И Галя захотела вытянуть руки к нему.

— Чуть не забыл, — сказал он, наклонился и вынул из розетки под зеркалом зарядное устройство для телефона.

Галя стояла у порога, держа сцепленные пальцами ладони на груди, давя ими на нее, как будто удерживая там какое-то существо — бескожее, неспособное жить на воздухе. Галя замерзла. Ее колотило так, будто ее посадили на электрический стул, убивающий ледяным током. Она обулась и вышла на улицу. Ватные облака затягивали черное небо, но сквозь их белые разводы в глубине просвечивал синий космос.

Она зашла в хлев, разбудила Зайку и, когда та встала на неокрепшие со сна ноги, взяла ее теплую морду в ладони. Испарина коровьего дыхания теплой пленкой накрыла ее лицо. И, глядя то в один ласково-глубокий глаз Зайки, то в другой, Галя серьезно, будто обращалась к близкому понимающему родственнику, сказала:

— Я думала, у него совсем ласки нет. А у него ко мне ласки нет.

Дарья Горохова стоит на пороге на кривых ногах и, придерживая рукой дверь, не пускает Галю зайти. На ней теплые шерстяные колготки, в которых она выходит на улицу даже летом, и вытертый бледно-розовый байковый халат. Дарья все больше кривела и разъезжалась костями к старости, словно кости ее только теперь вспомнили побои, нанесенные ногами, когда-то зревшими в ее широком костлявом тазу, — мягкими, как пластилин, защищенными от твердых объектов внешнего мира только кровянистыми тканями ее живота.

Дарья бросает на Галю взгляд, полный подозрения, недоверия, но и понимания, — она догадалась, зачем Галя — сельская продавщица, одноклассница ее старшего сына — пришла. Горохова вздыхает и, сняв руку с двери, впускает Галю в дом. Шаркая и переваливаясь с ноги на ногу, она ведет Галю в комнату. Еще с середины коридора Галю сшибает запах — мягкий, сладковатый, как будто мясо долго варили с сахаром, а оно долго кипело в большой кастрюле, пока все не выкипело.

Когда Галя садится, ей кажется, что кресло влажное, будто и его хорошенько пропарили над тем же карамельно-мясным паром.

— Нету, — скрипит Дарья.

— Чего нет? — спрашивает Галя.

— Денег нет, — отвечает Дарья. — Ироды всё пропивают, она кивает головой перед собой, и Галя оборачивается.

На кровати у окна лежит младший гороховский сын, накрытый толстым одеялом, выпроставший поверх него ручки — маленькие, гладкие от того, что на них нет пальцев. Он подмигивает Гале, и она поскорей отводит взгляд от его желтой головы, веселых глаз и игривой ухмылки.

— Пакостник, — скрипуче произносит мать. — Второй вон в бане, который раз туда за день таскаюсь — боюсь, повесится. Худющий вернулся из тюрьмы, злой. Хотела фельдшера вызвать, все равно они целый день в поликлинике сидят, ничем не занимаются. Да куда — этот как заорал — не надо фельдшера ему. И в баню. Я там на полках пошурудила — веревок нет. Косу вынесла. От воли, значит, ломит его — с непривычки. Ничего, пообстукается об нормальную жизнь, жив будет. Родила, — Дарья ставит ударение на второй слог, — я их нормальными. Лучше всех мои сыны были. Мне еще в фельдшерско-акушерском пункте говорили, какие у меня хорошие крепкие дети родились. Кто ж знает, когда они в пеленках лежат и ссутся, что они — пропаш-шые, — твердо выговаривает она, шипяще, будто язык ей каленным железом прищемило. — Жалею, что их родила, не надо было рожать, не-а, — продолжает Дарья, хотя Галя сидит тихо и разговор не поддерживает. — Их отец злой был как черт, но не пропаш-шый, не. Один раз на меня молотком замахнулся, а я этого на руках держала, — она кивает на глумливо загулившего сына, — я повернулась боком, чтоб его прикрыть. По руке мне попал, чуть всю кость не переломил. Я теперь вспоминаю его, царствие ему небесное, хороший человек был, когда трезвый. Хороший… не к ночи только будет помянут. А ты, Галя, — Дарья ищет ногой тапку на полу, собираясь вставать, — ты, Галя, хозяйке магазина скажи: нету у меня сейчас. Как старший пообстукается, приду, всю пенсию ей отдам. А если ты пришла ко мне корову свою искать, то стыдно тебе должно быть, Галя, никто из наших ее не брал. Они — сыновья мои — пакостники хорошие. Но ты на этого погляди. — Галя решает не оборачиваться на младшего, который, все посмеиваясь, елозит глазами по ее спине. — Этому, что ли, корову прирезать? Куда ему, когда он не встает? А что до старшего, так он который день ничего не ест, только в бане на лавке лежит и мычит. Пойду его проверить, — Дарья тяжело поднимается, — а ты, если хочешь, пойдем со мной, посмотришь, на кого он похож. Тень, а не человек. И жалко мне его, с другой стороны. Но коровы он твоей не трогал.

Галя встает, чувствуя, как влажная юбка прилипает к ногам. Идет за шаркающей Дарьей, вырываясь из сети, сплетенной глумливыми улыбками и сальными взглядами младшего сынка Горохова.

— Священник к нам из района приезжал, — оборачивается на нее Дарья. — Говорит мне: «Бог все-таки есть, и справедливость Его существует. Муж с сыновьями вас обижали, а теперь посмотрите — вы живы, здоровы, а они — вон где». Там, во дворе, стоял возле калитки, в дом не заходил. Весь такой — в черной рясе. А я смотрю на него и думаю: вот ты — священник, а того понять не можешь, что мне — матери — не тогда больно было, когда они втроем лупили меня, а теперь все сердце мое изболелось сынов своих пропаш-шыми видеть. Где ж она — эта Божья справедливость?

Во дворе Галя с испугом косится на кривую черную баньку, заросшую узколистой крапивой.

— А ты подожди, — Дарья грубо с неожиданной силой хватает ее за тонкое запястье. — Хотела тебя спросить. Смотрела я на твою Зайку со двора и все диву давалась — пропаш-шая корова, старая, тощая, пустое вымя болтается. Одного сена на нее сколько уходит. Молока уже не дает. Почему ты ее раньше не зарезала? — Дарья, наклонив голову, вцепляется острыми глазами в Галино лицо.

— Моя корова, что хочу, то с ней и делаю, — грубовато отвечает та, и темный румянец проступает на ее смуглых щеках.

— Любишь, понятно, — говорит Дарья и, отпустив глазами лицо Гали, шаркает к бане, и, когда скрипит банная дверь на старых петлях, Галя спиной чувствует холод, хотя воздух плавится от жары.

Галя заходит на мост. Под ним неслышно течет вода, возмущаясь только в том месте, где ей нужно попасть в кольцо велосипедной шины, лежащей боком на чурбане и, словно зверю в цирке, перепрыгнуть через него, устремившись дальше. Но и препятствие река берет бесшумно. Звенят стебли травы по ее бережкам, работает неостановимый генератор — высекается энергия от соприкосновения сильных лучей солнца с землей.