Леонид Юзефович – Жизнь после смерти. 8 + 8 (страница 20)

Ее стопы коснулись воды. Холодная! Она была удивлена. Ледяная, напрочь лишенная нежности и теплоты вода пронизывала насквозь. Она на мгновение застыла на месте, но руки не смогли удержать — ничком упала в воду и сразу пошла ко дну. Хлебнув воды, запаниковала, руки интуитивно стали быстро-быстро грести, голова тут же вынырнула на поверхность. Она вовсе не утонула. Она выпрямила корпус, плотно прижала руки к бедрам, задержала дыхание, закрыла глаза и как можно глубже опустилась под воду. Через какое-то время ее тело опять медленно всплыло на поверхность реки.

***

Она все еще жива. Ее тело ровно и спокойно лежало на воде и дрейфовало вниз по течению. Она открыла глаза, посмотрела в небо. Серо-синее облако следовало за ней. Какой же вокруг покой! Вот бы все время так плыть.

Недалеко от нее появился какой-то человек, он тоже лежал на воде, вытянувшись в струну. Его появление ее напугало. Это был мужчина в черной рубашке, она вздулась пузырем и закрыла почти все его лицо, одни глаза оставались видны. Человек взглянул на нее и безучастно поплыл дальше вниз по реке.

Через короткое время показался следующий человек. На этот раз — дородная старуха. Увидев ее, старуха несколько раз шлепнула руками по воде и поплыла медленнее, стараясь держаться позади.

Недалеко от нее появилась еще одна женщина, в ярком платье, юбка колыхалась на воде и, словно маленький флаг по ветру, туго натягивалась. Та женщина проплыла мимо старухи, а когда поравнялась с ней, повернув голову, взглянула с улыбкой, словно они давние знакомые.

— Ты как здесь? — ее спрашивала та женщина, в голосе — приятное удивление. Как будто они только что расстались и вдруг снова встретились на улице, какая-то немного наигранная радость и приветливость.

Она не знакома с этой женщиной, но все равно неудобно не ответить на ее сердечность.

— Мама у меня умерла. Отравилась. Таблетками. Сегодня — вторые семь дней. Я ходила к ней на могилу, сожгла бумажные деньги, потом сюда пришла.

— Ох, горе-то какое. А чего померла?

— Чего померла? — Она смотрела в небо, над ней по-прежнему висело вытянутое в длину разноцветное облако, немножко серое, немножко синее, не далекое, и не близкое.

— Жестокая была, целую упаковку таблеток растолкла, в воде растворила, одна все выпила, до последней капли. Ничего не оставила, думала, чтоб самой поскорее умереть, освободиться, а обо мне даже не вспомнила.

Она как бы и той женщине отвечала, и как бы сама с собой разговаривала.

— Если б не она, чего бы я сюда возвращаться стала? У меня сын есть, и муж тоже есть, ведь только из-за нее и вернулась, и замуж второй раз вышла тоже из-за нее, даже сын мне не нужен был, только о ней, о маме своей думала. А она взяла и первой умерла.

Она продолжала разговаривать с той женщиной:

— Мама моя часто о смерти говорила, кляла на чем свет стоит свою жизнь, говорила, все равно жить не буду, напьюсь таблеток, и делу конец. Словно сценку из спектакля разыгрывала, вот так играла, играла десять с лишним лет, все слушали, подсмеивались над ней, никто всерьез ее слова не воспринимал. У нее характер прямой, язык острый, вспыхивала, как огонь, быстрая, как ветер, дело величиной с небо одним махом решала. В тот день, когда умерла, она с утра в банк ходила, сняла с книжки десять тысяч, это мой младший брат ей на счет положил, отдала моему отцу. Отец мой пьяница, мать боялась, что он позабудет про все, еще раз ему объяснила, какой семье долг вернуть, какой на похороны денег дать, какой на свадьбу подарки подарить. В полдень мама приготовила пампушки на пару, целую кастрюлю, разделила между моими племяшками, чтобы поели вволю, себе только одну оставила. Затем отправилась в деревню в тот старый дом, на ходу пампушку жевала.

По дороге встретила бабушку Хуа — это бабка моя по отцу. Бабушка Хуа тогда спросила ее: «Сюлань, ты что задумала-то?» А матушка моя откусила пампушку, со смехом ей ответила, что эта треклятая жизнь ей осточертела, хочет отравиться и умереть. И сказала это таким звонким, таким радостным голосом! Ну кто поверит, что говорит человек, который помирать собрался?

Бабушка Хуа так ей и сказала, мол, хватит околесицу нести.

А мать ответила, что она нахлебалась этой жизни достаточно, больше не хочет. Сказала и пошла куда шла. Пришла в старый дом, достала упаковку таблеток, скалкой растолкла их в порошок, потом растворила его в воде и выпила. Все выпила, даже капельки не оставила.

Потом моя племянница хватилась бабушки, вот тогда и нашли ее в том доме, на полу лежала. Когда нашли, она еще жива была, только в судорогах билась, но говорить могла. Сказала, что таблетками отравилась, что не хочет быть обузой для своих детей. Мой отец взял и ударил ее по губам, потом пощечину дал, орал на нее: «Ты что удумала?! Жила бы да радовалась, нет, помереть захотела!»

У тех, кто таблетками травится, обычно глаза из орбит вылазят, так и хоронят с открытыми глазами. А у мамы моей, когда она уходила, глаза закрыты были, хорошо так ушла, спокойно. Получила то, чего желала.

Речная вода поддерживала ее, несла ее тело ровно, не качала. Серо-синее облако запало ей в душу. Она неторопливо рассказывала, чувствуя, как из глаз катятся слезы. Она так давно не плакала, когда мать хоронили, ни одной слезинки не проронила. Лишь винила ее: «Ты жестокая, сама умерла счастливая, а обо мне не подумала».

Женщина, с которой Она разговаривала, тоже плакала, потом громко вздохнула: «Умереть хорошо, как только умрешь, все сразу становится хорошо». Старуха, которая плыла позади них, беспрерывно рыдала в голос.

— Чего моя мама померла? Самой хотелось бы знать. В молодости ей, конечно, тяжко пришлось. Чтоб меня и двух моих братишек на ноги поставить, вместе с моим отцом от зари до зари в поле спину гнула, а еще ездила свою кровь продавать. Хотя тогда все в деревне кровь продавали, никто особо в голову не брал. Вот в те годы она и заработала себе язву желудка, ничего в рот взять не могла, ни холодного, ни горячего. Как боль ее скрутит, так сразу начинала жизнь свою клясть, говорила, чем так жить, лучше сразу помереть и обузой для детей не быть. Но тогда она лишь на словах страшила, на самом деле не собиралась с жизнью кончать.

Когда братья выросли, они дом отстроили, жен привели и к ней неплохо относились, можно сказать, она хозяйкой в доме была, как и прежде. Когда оба брата на заработки уехали, вместе с отцом моим участок земли в несколько му[6] обрабатывала, за внучатами присматривала. Хорошо жила, какую еду захочет, любую могла купить.

Иногда, если внуки слишком шалили, у нее опять желудок болеть начинал, и она снова принималась свою жизнь проклинать, говорила, что рано или поздно наступит день, когда напьется таблеток и умрет.

Когда я из Чунцина домой приехала, мама моя такая счастливая была, от радости то плакала, то смеялась, словно дочку с того света вернула. Она ведь взаправду думала, что я в чужом краю сгинула. Я ее послушалась, еще раз замуж вышла. Все было хорошо. Кто ж знал, что она окажется такой жестокой.

С нами по соседству жила семья, так их мужик два года назад таблетками отравился, ему тоже за пятьдесят было. Хотели желудок промыть, а он не позволил, сказал, чтоб дали поскорее помереть. Думаю, именно в тот день в маминой голове по-настоящему засела мысль о смерти.

Она лишь о себе думала, обо мне не вспомнила даже. Я ведь тоже могла покончить с собой, но я ж такого не сделала. Ее боялась ранить. А она вон какая, ни о ком не подумала, лишь бы самой поскорей освободиться от всего.

Постепенно возле них скопилось немало плывущих по реке людей, услышав их разговор, люди присоединялись к ним и вместе с ними плыли вперед. На ней была короткая черная блузка в цветочек и черные бриджи, на той женщине — красивое яркое платье, среди остальных плывущих были и мужчины, и женщины, и старики, и даже дети. Когда они продвигались вперед, у всех одежда вздувалась пузырем, и они походили на счастливых странников, сбежавших от мирской суеты.

Она внезапно почувствовала непреодолимое желание выговориться, высказать все те слова, которые все эти годы копились в ней.

— Мне давно уже жить не хотелось. Как только мама моя умерла, так я сразу решила покончить с собой.

Когда уезжала из горной деревни, мой тамошний муж купил мне золотую цепочку и колечко, вместе с сыном поехал в уезд на вокзал проводить меня. Он не позволил мне забрать сына с собой, потому что хотел сыном привязать меня к себе, думал, что из-за сына я обязательно вернусь. Глупый какой, мог бы вместе со мной уехать. Я всякий раз плачу, когда вспоминаю тот день. Вспоминаю сына моего: пухленький, личико беленькое, глазки черные, машет мне ручкой: «Мама, пока! Мама, возвращайся скорее!»

Мой нынешний муж жалеет меня. Свою родную дочь от предыдущей жены отдал своим родителям на воспитание. У него в поселке Учжэнь небольшой магазинчик, но он не разрешает мне ему помогать. Я целыми днями дома за компьютером в сети сижу, разглядываю выложенные в QQ фотографии сына. Вы даже не представляете, какой у меня красивый сын, крепенький, словно камушек, по любому поводу только и слышно было: «Ма! Ма!» Все время меня держался. Мы с ним четыре года не виделась, сейчас ему уже десять лет.