Леонид Юзефович – Жизнь после смерти. 8 + 8 (страница 21)

— Что ж ты, женщина, сглупила так? Зачем во второй раз замуж пошла? Поехала бы в Чунцин, забрала мужа и сына, сюда бы привезла. Да и тебе не впервой из родных мест уезжать, можно ведь и в других краях пообвыкнуть и жить себе дальше, разве не так?

Она не стала отвечать на эмоциональную реплику той женщины, лишь неотрывно смотрела на серо-синее облако в небе.

— Как только поезд тронулся, я сразу поняла: туда я больше никогда не вернусь. Тамошние горы такие высокие! Горы, горы, без конца и края, хоть год иди, не выберешься. Я не хотела возвращаться в горы. Не знаю, о чем думала тогда, сердцем ожесточилась. Я ведь за те семь-восемь лет ни разу с родной семьей не связалась, мама моя уже меня заочно похоронила, решила, сгинула ее дочка где-то в чужих краях. Я ведь тогда думала, что до конца своих дней в этих горах проживу. Но как только в поезд села, сразу поняла — ни за что не вернусь!

Она смотрела на цветное облако и вдруг поняла, что вернулась не ради матери, а ради самой себя. Это Она сама отказалась от сына, а свою вину постоянно перекладывала на мать, за все эти годы ни разу ей слова доброго не сказала, хотела, чтоб мать чувствовала, что это она лишила ее сына.

Мама, мамочка, я ошиблась! Ей хотелось опять и опять повторять слово «мама». Хотелось снова пойти на ее могилу и бить земные поклоны.

— А что, отец твоего сына не разыскивал тебя?

— Может, и разыскивал. Думаю, он и не знал моего домашнего адреса, кажется, я ему никогда не говорила. Знал только, что из Хэнани, а откуда точно — понятия не имел. Я ведь тоже сначала не знала, из каких он мест. Мы с ним в Гуанчжоу познакомились, оба на заработки приехали. Ему палец на руке прессом придавило, продолжать работать не мог, решил домой вернуться, позвал меня — ну, я и согласилась. Сначала ехали на поезде, затем на автобусе, потом на трехколесной моторикше, а уж дальше пешком. Я лишь в тот момент узнала, что он из горной деревни. Возненавидела его. Он тогда ни в какую меня не хотел отпускать, а когда забеременела, куда мне деваться было. Так и осталась в горах.

Когда домой вернулась, мама моя велела мне с этим мужчиной познакомиться. Я познакомилась. Потом велела мне замуж за него выйти. Я вышла. Мы с нынешним мужем не ссоримся, даже не разговариваем.

***

Она впервые рассказывала о своей личной жизни другим людям, да еще так долго и подробно. Никогда прежде Она ни с кем не делилась. Ни с мамой, ни с друзьями, ни тем более со своим нынешним мужем. Все грустные моменты ее жизни хранились внутри нее, причем очень, очень глубоко. Так глубоко, что Она сама думала, что о них позабыла. Однако они, как зерно, брошенное в землю, проросли в ее сердце и неизменно оставались в нем. Она все время винила других — свою мать, отца, после замужества — своего мужа, Она считала, что по их вине ей приходится жить без сына.

«Я ошиблась. Это я вынудила свою маму умереть. Но теперь это уже не важно. Мама мертва, последняя нить, связывающая ее с этой жизнью, оборвалась. Сейчас можно с легкостью умереть».

— В одном я не похожа на свою мать, не хочу своей смертью никого отягощать. Хочу уйти далеко-далеко, чтобы никто не нашел, — сказала Она.

Кто-то, засмеявшись, откликнулся:

— Прям как я. Когда начали строить эту Большую реку и в моей деревне уничтожали поля, прокладывали русло, заливали бетоном фундамент, я каждый день ходил смотреть, ждал, когда вода пойдет.

— Смотри, какие высокие бетонные стены укрепляют берега, если броситься в реку — почитай, верная смерть, даже захотят вытащить из воды, все равно не сумеют, — вступил в разговор еще один человек:

— Сейчас вокруг прибрежной зоны они еще выше сделали ограждение, но возле водопропускной трубы, что у деревни Ванчжуан, одна из опор сломалась, я там пролез, а потом на береговое укрепление вскарабкался. Не хотел, чтоб меня сыновья нашли.

Та беспрерывно рыдающая старуха вдруг успокоилась и тоже вступила в беседу:

— В нашем поселке Учжэнь люди шутят: как только воду пустили, так река стала людей убивать и всех мертвецов с собой в Пекин уносить.

Говорила старуха зычно, с категорично-насмешливой интонацией, словно боялась, что кто-то украдет ее остроумное замечание.

Все, перебивая друг друга, с самодовольным видом принялись хвастать, как им удалось прорваться за металлическое ограждение, взобраться на высокий забетонированный откос и подпорную стену и броситься в реку.

Она, не сознавая того, тоже рассказывала.

Та женщина в платье приближалась к ней все ближе и ближе, ее взгляд источал любовь, страдание, надежду, ей в одну минуту казалась, что она откуда-то знает ту женщину, но в следующую минуту казалось, что они незнакомы.

Она лишь могла спросить: «А ты почему по этой дорожке пошла? Выглядишь такой веселой».

— Знаешь, я… Я не такая, как ты, я радостной умерла, потому что одного человека отругала на чем свет стоит, а потом уже умирать пошла.

Женщина говорила быстро, не делая пауз, слова сыпались изо рта, как горох из дырявого мешка.

— Я сегодня с моим Ли два часа по телефону разговаривала. И все два часа его бранила. Мы два месяца не общались. Мой бывший, ну который отец моего сына, он повесился. Перед смертью велел нашей невестке написать мне письмо, сообщить, что хочет в последний раз со мной повидаться. Да он каждый день хотел со мной повидаться! А невестка не стала мне сообщать. Не хотела, чтоб я возвращалась, боялась, что вернусь и сяду ей на шею, придется кормить меня до конца моих дней. Старый хрыч с открытыми глазами помер, как ни старались, не смогли закрыть, а это что значит? Что даже после смерти не будет ему покоя. Невестка перепугалась, боялась, что старикан превратится в злого духа и за ними придет. На первые, вторые, третьи семь дней всякий раз просила меня приехать бумагу на могиле жечь. Ни разу не ездила. Мы с ним более десяти лет в разводе, с чего вдруг мне туда ехать понадобилось.

Когда со мной развелся, старый хрен не слишком много выиграл, пил каждый день. Водкой травил себя, не повесился бы — все равно не жилец.

Она взглянула на тараторившую женщину и не увидела на ее лице даже тени огорчения, словно речь шла о чужих людях.

— Я на заработки уехала, там и сошлась с моим Ли. Он поваром работал, я — подавальщицей. По правде говоря, мы и раньше друг друга знали, жили ведь в соседних деревнях. Я не сразу со своим хрычом развелась, только и знала, что вдали от дома деньги заколачивала, дом семье десятикомнатный построила, сына до восемнадцати лет дотянула, тогда и ушла с чистой совестью. Старому хрычу и возразить-то было нечего.

А с моим Ли у нас все равно ничего не сложилось. Он к игре пристрастился. Год назад мы с ним в поселке Учжэнь открыли закусочную, острый перечный суп хулатан[7] готовили, дела вроде бы неплохо пошли. А он каждый день как обед, так идет на деньги играть. Сама посуди, бизнес у нас маленький, не ровен час, проиграет, чем долги отдавать будем? Мы с ним изо дня в день ругались, а потом я все чашки-плошки переколотила, встала и ушла, и закусочную ту тоже закрыть пришлось. Он через какое-то время в своей деревне в ресторан поваром устроился, позвонил мне, просил вернуться. Куда возвращаться-то? У нас даже крыши над головой нет. Я не выдержала, обругала его, потом эсэмэски отправляла, в них тоже костила как могла. Он хочет, чтобы я вместе с ним в доме его сына жила, да разве я могу? И в старый свой дом вернуться не могу. Моему сыну я теперь там тоже не шибко нужна.

Она с недоумением посмотрела на женщину:

— А зачем ты с ним поругалась? Вы ведь могли рядом с той закусочной дом себе снять, жили бы семьей.

— Да потому что надо мне было с ним поругаться! Хотела я с ним поругаться, как захотела, так и сделала, — хохотнув, ответила женщина. — Поругала, побранила, и словно камень с души упал. Снять дом в деревне я не могу, наши деревенские прознают, засмеют, лучше сразу в петлю. К сыну его пойти жить тоже не могу. На что это похоже? Я своего сына не нянчила, а чужих внуков нянчить буду? Да и не хочу я терпеть характер его невестки, я капризы своей невестки и то терпеть не собираюсь. Наругалась вволю, успокоила сердце, окончательно с ним порвала. Пошла и прыгнула в реку.

Она смотрела на своих спутников впереди и позади нее, лежащих на воде в разных позах, плывущих вперед, словно они сговорились все вместе отправиться в некое место любоваться пейзажем.

Все утопленники в мире плывут по своей воле.

Все покойники в мире путешествуют вместе со спутниками.

Она вдруг догадалась, что заговорившая с ней женщина — мамина младшая сестра, ее родная тетя. У тети была дурная репутация, после смерти матери никто из семьи даже не подумал ей сообщить и позвать на похороны. Она и представить себе не могла, что встретит свою младшую тетю здесь на реке.

Младшая тетя была красавицей. В детстве Она часто навещала бабушку по материнской линии, ночью ее всегда укладывали спать на одной кровати с младшей тетей. У нее была длинная коса, румяное лицо, с кем бы ни разговаривала, то и дело хохотала, словно смешинку проглотила. Тетю выдали замуж за парня из деревни Чжаоцунь, не очень далеко от поселка Учжэнь. Когда Она училась в средней школе начальной ступени в этом поселке, младшая тетя и ее муж как раз разводились, в деревне сплетни ходили, что тетя, когда уезжала на заработки, нашла там себе хахаля. Но, помимо того мужчины, у нее еще один был, уже из местных, деревенских. Потом Она сама уехала из родных мест на заработки, а после в далеких горах оказалась. Таким образом, Она и младшая тетя отдалялись все больше и больше друг от друга.