Леонид Юзефович – Жизнь после смерти. 8 + 8 (страница 23)
я ехал и думал: зачем? зачем?.. и нас было жалко с олей — и телефон — и ночь предстояла неизвестно какая — но точно уж не уютная. на трассе хотел развернуть машину несколько раз — но всякий раз вспоминал олины слова — леденел и не разворачивал. здравствуй, колокудо. ни души. только висит красный таксофон на столбе. снял трубку — работает. здравствуйте, березы. все-таки березы вы. отыскав за деревьями и кустами дорогу на маскародо я пошел по ней и очень жалел, что не подумал взять сапоги, — сразу же весь устряпался. птицы, деревья и мелкая вода были моими спутниками. но я дошел. и вошел в улицу. деревня лежала неживая — и красок в ней не было. только дерево и изредка камень — невидимого цвета — цвета пустоты. даже улицей идти было трудно — потому что она заросла. хорошо что осень сейчас — не зеленое лето. дома по обе стороны были разной величины, разного возраста — но все пустые. а дом, в который приехал я, оказывается, все еще стоял. я зашел за ворота. ну и как я буду здесь теперь?
никак не буду. буду никак. я ведь этого и хотел. за этим и ехал. я сидел на сломанном стуле за сломанным столом и смотрел в сломанные окна прямо в заросли чего-то сломанного. кроватей не было. голодному и холодному мне видимо предстояло просидеть вот так до утра, может быть что-нибудь понять, чего-нибудь заметить — а скорее всего ничего не понять, ничего не заметить, только очень намаяться — и утром вернувшись в колокудо, а от него дотопав несколько километров по грязи до трассы уехать отсыпаться в город. но я немного ошибся. темнело стремительно. на подоконнике и части стены рядом с ним лежала лужица света и таяла. я за нее держался глазами. а как только она совсем исчезла — в окно постучали палкой.
— привет. раз приехал — выходи.
— привет. вы кто?
— мы от пожара деревню караулим.
по-марийски говоришь?
— нет.
— а. ну ладно. выходи — заговоришь.
— а что караулить если тут никого?
— значит пусть горит?
и потом — с чего ты взял что тут никого?
— а кто здесь?
— ты идешь или нет?
— у меня нет сапог.
— мы тебе всё дадим.
я вышел на улицу. и никого не увидел. только палки и фонарики окружили меня со всех сторон. я почувствовал что на мне телогрейка и шапка, на руках вязаные перчатки, а на ногах сапоги до колен с сухими теплыми вкладышами. и — я думал и говорил на марийском.
— куда мы пойдем?
— да по деревне.
— до утра?
— до утра. ты голодный?
— не очень.
— хорошо. еды с собой полно.
голоса были и мужские и женские. вернее сказать — мальчишечьи и девчоночьи — молодежь. взрослых было двое всего. но может быть караульных было больше — и кто-то молчал? мы пошли улицей — от моего дома в дальний конец маскародо. не спрашивая — я теперь сам все прекрасно знал о ночном карауле и о том как он обычно проходит и скорее всего пройдет и на этот раз.
— сколько вас?
— восемь. ты — девятый.
— многовато сегодня.
— ну так младшие вон увязались,
обрадовались, интересно им.
— ну да.
на йÿд орол выходят каждую ночь — по известному всем порядку — от семьи к семье. как на дежурство — ну так это дежурство и есть. как на общественное пастушество — все по очереди. делать ничего особо не надо — сидеть где-нибудь то там то тут — обойти деревню несколько раз, а если вдруг дым или пламя — всех будить, всем тушить — всё просто. чаще всего караульные сколачивали приятные-дружеские компании, не обязательно родственные, просто ответственность лежала каждую ночь на конкретной семье — садились где-нибудь вплотную к деревне, при этом вне ее чтобы никому не мешать, в месте откуда всё хорошо было видно — жгли небольшой костер с чайником, большой нельзя, а то от пламени потеряешь зоркость, разговаривали и молчали, смеялись и пугали друг друга, а если кто в кого был влюблен — ну так они в темноте и за руки еще держались… я шел и обнаруживал внутри себя глубокую-яркую радость — я же так обожал эти ночные хождения. и даже бывал на них старшим лет с четырнадцати. а если летом — это ж вообще роскошь… мой бог… да меня ведь этот йÿд орол и воспитал… просто — самим своим существованием. и я не сумею назвать для себя более сильных и внятных учителей. даже рощи-кюсото не были так убедительны… святые места мне нравились, волновали — но сердечное общение с ними я всегда откладывал на потом. а йÿд орол был всегда — как палка, как собака, как день и ночь. и я ждал его. я его по-настоящему любил. а через него и с его помощью — по-настоящему любил весь мир и себя в нем.
мы охраняли только маскародо. в колокудо была своя стража. но поскольку деревни совсем рядом — мы обязательно встречались между ними за ночь хотя бы раз. здоровались и какое-то время сидели вместе. а потом расходились. когда встречались — оставались вместе ровно столько сколько нам этого хотелось. компании караульных бывало что совпадали по духу и дружбе — а бывало что нет. я не удивлялся тому что обо всем этом знаю. как не удивлялся ночной своей теплой-удобной одежде, своей возбужденной радости, своему языку, который так ладно и складно и влажно зажил во мне, вернее и стал мной. я по-прежнему не видел вокруг себя никого — только слышал, видел же палки-фонарики и темную-темную деревню. и она была брошена, пуста. только тревоги это больше не вызывало. обратиться же с вопросом «кто вы?» к тем кто пришел ко мне под окно и меня вызвал — я не мог: я понимал животом и спиной что это грубо, что этого делать не стоит. захотят — представятся. а нет — так и не надо значит. тем более что я уже ведь спросил — с этого вопроса и начал наш разговор. кто вы? — мы йÿд орол, охраняем от пожара деревню. и меня сразу же напрочь покинул страх — а чувство самосохранения стучало моей кровью спокойно-спокойно. более того — так спокойно мне не было очень давно, многие годы, может быть никогда. и я наслаждался — покоем, своими шагами, невидимыми товарищами, бесстрашием, красотой.
а еще я не спрашивал — потому что знал с кем я сейчас в ночном карауле. ни с кем иным — как с судьбой. с чистой судьбой. вот значит какая она из себя. надо ли мне что-то делать, пользоваться моментом? спрашивать или просить или спешить или к чему-нибудь приготовиться?.. мои мысли были видны — мне сразу ответили — и я ответил:
— да нет, не надо.
— ну да, не надо.
— просто встреча?
— да. просто встреча.
— и ничего?
— и ничего, олёш.
мы ходили, ходили. ходили, ходили. перекусывали. жгли костер. потом тушили его. перекусывали снова. было вкусно. сидели на краю болотца на поваленном стволе. говорили мало. а иногда побольше. стояли в поле. сидели на крыше самого высокого дома в маскародо — забирались туда прислонив лестницу что валялась в том дворе. доходили до колокудо пару раз — и здоровались с тамошними ночными сторожами и поворачивали обратно. а потом стало понемногу светлеть — и я остался один. в одежде в которой приехал. стал мерзнуть, особенно ноги. попытался вспоминать марийские слова — и не вспоминал ничего кроме того что знал раньше — здравствуйте, до свидания, слова с уличных вывесок и бутылочных этикеток. я же не был здесь двадцать восемь лет. и никогда не ходил в ночной караул — не успел по возрасту просто. перед тем как мне исполнилось семь я перестал сюда приезжать. но в этом ночном карауле я был. и во всех оживших во мне караулах — был тоже. я ничему за эту ночь не научился. я не хочу теперь даже говорить. не встретился с мамой и с ее родителями, ни с жителями маскародо, оставившими свои дома и поверхность земли. а разве я этого хотел? нет ведь. вот таких встреч можно было бы и впрямь испугаться…
мне очень захотелось сделать бумажный самолетик. только сделать его было не из чего. один девчоночий голос из наших караульных — голос который мне больше всех понравился и больше всех меня согревал — голос который другие называли таней, наверно невеста моя, судьба, с ней бы мы никогда не ругались — сказал в какой-то момент этой нехитрой однообразной ночи: я люблю бумажные самолетики. когда я вспомнил об этом — я был совсем в другой стороне от дома, с которого все началось — на дороге к колокудо. несмотря на зябкость и сырость в ногах — я вернулся в маскародо в дом, бывший когда-то нашим. а теперь и всю почти жизнь он и вовсе мой. или и мой тоже. только зачем он мне?.. вернулся найти там бумагу. ничего путного не нашел. оторвал от стены кусок обоев. сложил самолетик. и пошел в колокудо снова.
я шел и пускал самолетик впереди себя. поднимал — пускал снова. поднимал — пускал снова. иногда он летел вбок. иногда планировал в лужи — и я к нему бежал — чтоб не размок совсем. и мне кроме этого ничего не хотелось делать больше. и никто мне не нужен был. никто кроме нас — дороги между маскародо и колокудо в месяц и час когда на ней никого не встретишь, самолетика из обоев и меня.
Роман Сенчин
Ты меня помнишь?
Все вокруг говорили, что у Сергея запутанная жизнь. Одни осуждали, другие сочувствовали, Сергей же не понимал ни тех ни других. Да, запутанная, но в молодости она и не должна быть другой — необходимо поплутать, чтоб набраться опыта, а потом уж, годам к тридцати, выйти на магистраль. Это лучше, чем сбиться с нее уже взрослым по году рождения, но младенцем в плане накопленного опыта, знаний об окружающем мире. Все эти разводы, шумные увольнения с работы со швырянием заявлений на начальницкий стол и прочие эпатажные поступки, психозы и истерики немолодых не нагулявшихся в положенное время мужчин и женщин…