Леонид ШУР – ПОПОЧАСЫ (страница 4)
В девяносто первом мэр Гарин, которого как скользкого типа прозвали «маргарин», собрал сход на площади Ленина, прочитал с трибуны отчёт о светлом будущем и предложил: «Назовём город по-человечески».
Народ безмолвствовал. Даже в эпоху гласности говорить не научился.
К микрофону возле трибуны вышел санитарный врач Кузнецов и заявил: «У меня голова болит после вчерашнего. Но я давно хотел сказать. Это чисто русский город. Я думал назвать его Чисторусск. Но я ещё до перестройки начал наблюдать. Чиновники плюют сквозь зубы на асфальт перед входом в управу. Предлагаю назвать город Чистоплюйск. Чтобы сразу было понятно: здесь не гадят. Только плюют».
Мэр Гарин поправил свои брови, похожие на брежневские, и развёл руками: «Браво! Звучит как приговор грязи. Чистоплюй — не ругательство, а человек, который брезгует. Который против порока и непорядка. Приятно слышать такое от санитарного врача, тебе премия. Утверждаю. Все свободны».
Название записали в протокол.
Через неделю Кузнецов подал заявление об увольнении. В графе «причина» написал: «Был пьян, ошибся».
Заявление мэр не подписал. Кузнецов работает до сих пор. Каждое утро он выходит на крыльцо, смотрит на табличку «Чистоплюйск» и видит то же, что и раньше. Только теперь он ничего не предлагает. Плюет через левое плечо и отправляется на совещание.
А город остался Чистоплюйском. Потому что переименовывать в пятый раз — это уже не бюрократия. Это признание ошибки. А ошибок в управе не бывает. Только протоколы.
Левша открыл глаза, встал и к выходу. А когда дошёл до двери, крикнул: «Передайте Алексею Никитичу жалобу. Скажите, Левша был». Лидочка даже головы не подняла, разглядывая журнал. А он постоял, помялся и достал из кармана фляжку. Отхлебнул. Спрятал. Дыхнул самогоном, но Лидочка и этого не заметила.
***
Утренний ритуал Поповича занимал три минуты.
Сначала в зеркале — усталый старик. Пальцы приглаживают вихры над лысиной, спина хрустит, подбородок вздёргивается. Ладони шлёпают по щекам — и вот уже глядит Начальник. Отражение моргает на долю секунды позже, будто чужое. Убери зачёс и осанку — и он дряхлый кот Базилио, которого вот-вот выгонят из кукольного театра.
Сел за стол. Жена поставила тарелку. Ложка звякнула. Людмила Петровна не подняла глаз. Попович ел кашу — презрительно, будто подписывал указ о всеобщем насыщении.
Смотрел в экран, не мигая. Жевал, не чувствуя вкуса. Манка остывала, затягиваясь плёнкой. По телевизору шло ток-шоу «ГОЛОС ПРАВДЫ». Выступал человек, похожий на бывшего генерального прокурора.
Ведущая: Долг честного служащего — какой?
Гость: Искать правду. Даже если она в бане.
Ведущая: А если правда — не вы?
Гость: Тогда долг — доказать, что это не вы. А честность — чтобы самому в это поверить.
Ведущая: И вы поверили?
Гость: Я поверил в процесс. А результат — уже дело техники.
Ведущая: Реклама. Перерыв на совещание.
Попович выключил телевизор и поморщился.
Жена спряталась в своей спаленке и водила рукой по ковру, где когда-то плескались лебеди. Палец замирал на птице с искалеченным крылом — вела по линии разрыва, словно штопала старый носок, который всё равно было жалко выбрасывать. Когда-то она ждала от него слов, потом взгляда, потом — чтобы просто не мешал. Теперь ждала, когда уйдёт на работу, чтобы поговорить с ковром. А потом будет ждать, когда вернётся. Чтобы сказать: уходи опять.
В коридоре не горела лампочка. Попович залез на стул, выкрутил старую лампочку, поморщившись, будто от зубной боли. Новую никак не мог ввернуть. Пальцы, привыкшие только расписываться, не слушались. Лампочка выскакивала, как живая.
— Да чёрт с ней! — бросил он, оставляя патрон пустым. — Сэкономим электричество. Вопрос закрыт.
Жена на кухне молола кофе в мясорубке. Остановилась. Глянула на пустой патрон в потолке. Продолжила крутить. В полумраке её лицо казалось таким же потускневшим, как ковёр с выцветшими лебедями.
***
В половине девятого служебная серая «Волга» подъехала к хрущёвке на окраине Коммунистической улицы. За рулём сидел дядя Коля. От него пахло бензином и верной службой. На панели качала головой пластмассовая ворона — купил для компании. Тридцать пять лет возил начальство и заодно по привычке считал ворон. Птиц любил больше, чем людей.
— Птицы надёжнее людей, — говорил дядя Коля. — Каждый день одни и те же. Пользы — ноль. Как на совещании.
Попович фыркнул: «Вороны каркают по делу. А мы резолюции пишем».
— Алексей Никитич, в субботу у подъезда заметил новый автомобиль. «Чайку». Московские номера. Стёкла тёмные. И на двери написано «ФАК». Я сначала думал — ругательство. А потом присмотрелся — там эмблема: скрещенные мечи. Значит, серьёзная контора. Остановились у ресторана. Вышло двое в коричневом. Стояли неподвижно, будто манекены.
— Коля, я тебя умоляю. Я понятия не имею, кто это. Значит, никто. Нам они ничего не сделают. Даже если захотят.
— Да кто их знает, кто они, — вздохнул дядя Коля, почесывая затылок. — В воскресенье я видел — у Армена побывали. Может, это федералы? Может, агенты? Может, контролёры? В наше время всякое случается. Главное, чтобы бензин не кончился. А то как поедем?
Путь до управы занимал пятнадцать минут. Всё это время начальник листал газету «Труд».
Там журналюги сочиняли, что в Железносвинске учителям выдали зарплату гробами — местная фабрика расплатилась с бюджетниками. Гробы потом продавали на базаре по полцены. Кто брал себе про запас, кто — почившей соседке на похороны, кто — живому соседу в подарок. Учителя плевались, но брали: лучше гроб, чем ничего.
В другом районе директор завода повесился после того, как полгода не выплачивал работникам зарплату. В Москве взорвали дом, в Чечне взяли Грозный, а премьер-министр обещал мочить террористов в сортире. Попович газетам не верил, но читал. И завидовал — у них хоть что-то происходит. К тому же надо знать, о чём люди врут.
Автомобиль скользил по разбитой дороге. Попович смотрел в окно. Мимо плыли серые пятиэтажки. Чёрные сугробы под угольной пылью. Белый дым валил из труб. Сплетницы в очереди у магазина «Прогресс» переминались с ноги на ногу и говорили о том, что в 2000 году наступит компьютерный конец света. Ельцин опять лёг в больницу, а без него, глядишь, и свету конец. Попович потёр ухо: апокалипсис переносили с завидным постоянством, как совещание на пятницу.
— Гляньте, Алексей Никитич, — дядя Коля кивнул на управу. — Ангелы-то совсем облезли. Красота!
Попович посмотрел на фасад: когда-то лепнина сияла, теперь — одни провалы. Как и везде.
***
Здание управы примостилось за памятником — трёхэтажный особняк купеческой постройки. Во дворе сушилось бельё из прачечной. Крыша текла в четырёх местах, поэтому в кабинетах наверху круглый год стояли тазы: зимой в них собирали талую воду, летом — дождевую.
На фасаде, под карнизом, висел городской герб: чёрный змей, кусающий себя за хвост. Внутри живого кольца — циферблат с белыми римскими цифрами. Утвердил герб ещё мэр Гарин. «Змей — это время, которое жрёт само себя, — объяснял он. — А римские цифры — чтобы никто не знал, который час». С тех пор в Чистоплюйске все отчёты сдавались точно в полдень. К концу девяностых змей добрался до XII и застрял. Часы на гербе показывали полночь, но мэрия продолжала работать. Потому что настоящего времени в городе уже не было.
***
Попович вошёл в кабинет. Над его столом висел портрет. Борис Николаевич смотрел, будто спрашивал: «Ну что, понимаешь?» Попович вздрагивал, когда ловил этот взгляд.
Но первый президент устал и ушёл. В начале января уборщица тётя Зина портрет сняла.
— Чего ему тут пылиться? — буркнула она. — Теперь новый год, новое счастье.
На обоях осталось только светлое пятно.
— Нет! Надо обратно повесить! — возразил хозяин кабинета. — И уважение проявить, и место пока вакантно.
***
Над столом для заседаний висел подарок коллег на тридцатилетие — хронометр. Издалека — как парная деталь тела, на которой сидят. Одинаковая для обоих полов. В народе она обозначала «конец света».
Создатель клялся, что это чертеж мира.
Два бежевых полушария рядом — Запад и Восток.
Слева, где Америка, мирно тикал белый циферблат с римскими цифрами по кругу. Справа, где Россия, гордо пульсировал красный график с двумя осями: часы и рубли.
Тот самый мужичок в фиолетовом плаще по прозвищу Левша смастерил этот прибор. После закрытия оборонного завода он перебивался поделками да ремонтом на дому.
При вручении подарка Левша откашлялся, вытер руки о плащ и заявил: «Это вам, Алексей Никитич, чтобы Вы время не теряли. Время сильнее, чем деньги. Хронометр, конечно, но не только время, а и деньги считает. Так что считайте — ещё и рублеметр. Глядите: стрелка на одной оси часы считает, на другой — рубли».
— Вот в эту щель, как я понял, — пояснил, тяжело дыша, главный бухгалтер Степан Степанович Берлага, — и надо опускать протоколы. Прибор ведёт учёт работы. График ползёт вверх. Скажите задание в микрофон сбоку, и он выдаст отчёт за любой период, в том числе, в сравнении, по темам и по количеству — всё, что Вам, Алексей Никитич, угодно!
Берлага был толстым и лысым. Лоб сиял, как стеклянный кролик с его стола.
— Это очень удобно, — присоединился главный специалист по занятости Иванюк, на галстуке которого был напечатан герб СССР, — Ваша система попочасов станет графиком.