Леонид ШУР – ПОПОЧАСЫ (страница 3)
***
АНОНС
Дело № 1: Завод часов
Левша приносит хронометр. Попович кормит его протоколами. График растёт. Система запущена. Остановить её можно. Но для этого нужно сделать то, на что у начальника нет полномочий: встать со стула.
Дело № 1: Завод часов
На сцену Дома культуры вышел Мишка Пончик — высокий молодой человек в сером костюме с отливом, в очках с тёмно-зелёными стёклами. Поправил микрофон, объявил:
— Дорогие друзья! Сегодня мы поговорим о времени. О том, как его научились считать в Чистоплюйске. О человеке, который превратил сидение на стуле в искусство. Дорогие друзья! Любите ли вы процесс, как любим мы его? Встречайте — это мой учитель Алексей Никитич Попович!
По залу прокатились короткие аплодисменты, словно шуршание сухих листьев.
Из-за кулис вышел солидный седой мужчина среднего роста. В таком же костюме. В таких же очках. Будто молодой человек на сцене — его отражение, только без морщин и седины. Они встретились взглядами. Молодой сделал шаг назад, уступая место у микрофона.
— Алексей Никитич, город помнит ваши правила. Они стали народными. Расскажите нам о самом главном. Что такое попочасы?
— Это вы придумали? — выкрикнули из зала.
— Да, — улыбнулся Попович и показал три пальца.
— Три правила.
Попович постучал пальцем по трибуне, но не стал за неё. На миг задумался.
— Первое. Никогда не делайте то, что можно перепоручить. Видимость работы — это работа. Описание процесса — работа двойная. Переписал протокол три раза — герой труда. Жаль, медаль картонная.
Он отступил на полшага.
— Второе. Три перерыва в день по двадцать минут. За год выйдет шестнадцать дней отдыха. Никто не заметил. Потому что в перерывах я не просто ел пюре — я думал. О том, как сидеть ещё удобнее и при этом ничего не делать.
Он поправил манжет.
— Третье. Настоящая работа портит отчётность. Процесс не кончается никогда. Это святое. Работа — это когда тебя спрашивают: зачем. А процесс — когда все молчат и кивают.
В зале воцарилась тишина. За окном Дома культуры каркали вороны, считая время, которое больше ни на что не потратят.
— Алексей Никитич, спасибо, что пришли. Люди не могут без учёта. Им нужно знать, сколько они стоят. Сейчас попочасы отменили. Что делать?
— Ждите. Через десять лет кто-нибудь придумает то же самое. Назовёт по-другому. Вы скажете: «Это мы проходили».
— А вот мы нашли другого мастера — Правшу. Люций Фёдорович обещал ПОПОЧАСЫ запустить. — Молодой человек обвёл зал торжественным взглядом, — Это хронометр, который стоит без дела в городском архиве. Алексей Никитич, что будет, если всё получится?
— Стрелка часов сделает круг, и всё сначала! — протянула старушка Клюшкина в первом ряду.
— Нет! — возразил Попович. — Стрелка согнётся крюком. Зацепится за прошлое — в будущее не пустит. Закрутится спираль, где время не течёт рекой, а стоит болотом.
Встала Лидочка. Бюст внушительный. Парик светлый, взбитый, будто крем на торте.
— Алексей Никитич, но существовали же три вида попочасов!
— Да, и я сейчас рассказывал о первом — о моей системе отчётности.
— Вы же работали начальником городского управления информации.
— Да, как сейчас Мишка Пончик.
Высокий молодой человек приветственно помахал рукой публике, среди которой преобладали московские студентки на экскурсии. Они захлопали и завизжали, а Лидочка поморщилась.
— И Вы числились в одной должности, но подписывал бумаги ещё и за девятнадцать комиссий. По зарплатам, по борьбе с «проблемой 2000», — Лидочка на секунду замерла, придав лицу важность, — по цензуре стенгазет в вытрезвителях…
— Всего не перечесть, хоть документ скручивай. Когда входил в кабинет, казалось, будто за мной вползал целый штат невидимых помощников, — усмехнулся Попович.
— Одна попа девятнадцать стульев бережёт! — крикнул кто-то из зала.
— А вы попробуйте двадцать пять лет подряд сидеть так, чтобы кресло казалось троном. Это же искусство управления. Двигатель прогресса — не только голова.
— Попа — это стратегический объект государственного значения. А попа не болела? — захихикали в зале.
Попович переступил с ноги на ногу и крякнул
— И что в итоге? — раздалось из третьего ряда.
— Меньше поп — меньше проблем. Меньше кабинетов, мебели и техники. А бюджет тогда едва дышал, поэтому каждая сэкономленная тысяча выдавалась за подвиг. Я эти подвиги совершал, не вставая со стула. В заседаниях участвовали и власти, и народ.
— А почему обсуждали только власти, а народ безмолвствовал? — громко спросили из зала.
Баба Фёкла в ватнике ответила крикуну: «Власти обсуждали — это работа. А народ безмолвствовал — это его судьба».
Из зала крикнули: «А у вас от сидения спина не болит?»
Попович ответил в микрофон: «Спина болит у того, кто встал. Кто сидит — тот не чувствует».
— А ещё, — добавил Мишка Пончик, — у Вас была фраза, которая стала визитной карточкой. Её знали все — от секретарш до губернатора. «Главное — процесс, товарищи. Работаем…» Но мы застряли на попочасах — как на часах, которые Вы, извините, просиживали на разных заседаниях как глава девятнадцати комиссий, и за это получали приличные вознаграждения.
— Да, Мишка, как сказала Лидочка, существовало ещё два вида попочасов. Вторые — это нелегальная валюта, бумажки с кляксами, которые обменивал на рубли у горожан бизнесмен Армен. А третьи — это хронометр, который смастерил наш знаменитый Левша…
***
В магазине «Прогресс» пахло селёдкой и стиральным порошком. Седобородый мужичок в фиолетовом плаще вытащил из кармана мятый листок.
Корявым почерком там значилось: «1 попочас». Вместо печати — синяя клякса, точь-в-точь синяк.
— За батон докторской колбасы, — сказал мужичок. Голос глухой, будто из пустой бочки.
Продавщица с бейджиком «Надежда Последняя» взяла бумажку двумя пальцами, будто дохлого таракана. Поднесла к глазам, прищурилась.
— Это что за валюта?
— Какая валюта? — обиделся мужичок. — Это попочасы. Отработанное время. Сам Попович выдал. На совещании по врачам, при всех. Подписано, заверено.
Говорил он так серьёзно, что не поверить было нельзя. В Чистоплюйске таких теперь бродило немало: руки золотые, карманы пустые, как гнезда после осени.
Продавщица схватила с прилавка пакет белорусской картошки и со всего размаху огрела его по голове, так что пакет лопнул. Перекрестилась.
— Уйди, ирод! Время не меняют!
Мужичок постоял, потирая затылок. Глянул исподлобья. Поднял с пола чёрную кепку с белой надписью «Найк». Сказал тихо, глядя на рассыпанную картошку: «Время не картошка. Но по голове тоже даст. А вы тут зажрались!»
Продавщица перекрестилась второй раз, уже мелко-мелко и прошептала: «Проваливай, а то милицию вызову».
Он медленно повернулся и вышел, сжимая в руке листок с кляксой.
А через полчаса уже сидел в управе, методично макая перо в чернильницу и выводя на тетрадном листе: «Жалоба».
Секретарша Лидочка, даже не глянув, приняла бумагу и засунула в папку «Чепуха».
Он сидел, потирая затылок и пялясь в окно на сугробы под угольной пылью, которые казались чёрным хлебом. По льду между реками мерно шагала одинокая ворона. Грязная Помойка ползла с запада — тяжело и медленно. Чистая Росинка бежала с востока — легко и воровато.
Левша зажмурился и вспомнил, что город при царе Николае первом был назван Пьянск.
При большевиках переименован в Светлобудущинск, но пьянствовать меньше не стали.
Город стоял на слиянии двух рек — Помойки и Росинки. При перестройке на карте появился Поморосинск. На трезвую голову такое тоже не придумаешь.