Леонид ШУР – ПОПОЧАСЫ (страница 5)
Заведующая отделом кадров Бегемотова в розовой кофточке дотронулась до прибора и отдёрнула пальчик: «Тёплый. Это он так всегда или только когда работает?»
Левша усмехнулся: «Когда работает — горячий. Это он так дышит».
— Спасибо, — откашлялся Попович, — Назову эту штуку тоже ПОПОЧАСАМИ. Что-то урчит. Как двигатель, которому не дают топлива. Я, если честно, побаиваюсь техники.
— Потом привыкнете, — вступила Бегемотова, — Вот у меня поясница болит: пока ноет, я жива. Замолчит — значит, померла.
— А тут не бомба с часовым механизмом, — поинтересовался санитарный врач.
— Ты уже не на войне, Кузнецов, — положила ему руку на плечо психиатрша Кащенко в очках с двойными стёклами.
— Только не обижайте его, — добавил Левша, уже стоя в дверях вместе с белым пуделем. — Кормите бумагой, и только заполненной. И заполненной правильно. Хронометр обманывать не надо. Запомните три правила:
Взвесит не дело, а бумагу. Чистый лист выплюнет.
Если ложь в цифрах — обожжёт.
В процесс поверишь — накормит. Всё!
Попович посмотрел на прибор. Спросил тихо:
— А если перекормлю?
Левша усмехнулся.
— Тогда сожрёт вас.
Дверь захлопнулась.
— Интересное устройство, — покачал головой Попович.
Коллеги подтянулись к столу.
Разлили советское шампанское и чокнулись с Поповичем гранёными стаканами. Выпили молча и разошлись по кабинетам.
— Коллектив образцовый, потому что практически непьющий, — подумал он.
Появилась секретарша Лидочка с подносом и вынесла стаканы. Попович сказал «спасибо». Она не обернулась.
Воздух в кабинете стоял, как вода в ванне. Алексей Никитич сел, график вспыхнул и загудел. Попович подскочил, словно его током ударило. Показалось, что в кабинете кто-то есть. Никого. Только пыль танцевала в луче света. Но пальцы покалывало. На правой руке, на подушечках появились красные точки. Жгло, как от сигареты. Будто пересчитали, как мелочь в ладони шулера. Будто клеймо поставили, как скотине на ярмарке.
Попович подошёл к прибору и развёл руки в стороны, похлопал в ладоши.
Сунул в щель чистый лист — хронометр выплюнул скомканным. Попович сунул заполненный протокол — прибор проглотил, заурчал.
— Хорошая машина, — подумал Попович. — Жрёт бумагу, не гадит. Лучше некоторых сотрудников.
В коридоре заскулил пудель. Левша заглянул в кабинет, посмотрел на хронометр, потом на Поповича.
— Слышите? Прибор чует, когда обманывают. Я его специально научил. Если скулит — значит, бумажка в щель пошла пустая. Прибор живёт ровно столько, сколько в него верят. Перестанут верить — умрёт. Он запоминает всё, чему его научили. Но если кормить его долго — он начинает сам придумывать меню. Как ребёнок, которому не объяснили, где ложь, а где игра.
Левша вышел. Пудель трижды тявкнул.
Попович вышел в коридор и огляделся. Ни Левши, никого не было.
Пудель сидел у двери туалета и не моргал, только дышал часто-часто. Смотрел прямо на человека. Будто говорил: «Я тоже на цепи. Только моя цепь короче».
— Ну что, Артемон, зачем звал? Я думал, ты меня забыл. А я тебя всё время вспоминаю.
Попович присел. Колени хрустнули, словно сухие ветки. Пудель ткнулся холодным носом в ладонь. Пахло мокрой шерстью и пылью.
— Прости, что тебя отдал чужому человеку. Людмила сказала: «Тебе же некогда. Выбирай — он или я!» А я выбрал кресло начальника.
Почесал за ухом вставшего на задние лапы пуделя и обнял его.
— Ах, ты мой единственный преданный друг! Ну что, теперь, куда ты, туда и я?
Левша вышел из туалета, застёгивая ширинку.
Артемон глянул на Поповича и побежал к хозяину.
Попович вернулся в кабинет и погладил график. Тот был тёплый.
— Теперь я в ресурсе, — подумал он, — А что ещё нужно для счастья?
***
В десять часов
Чиновники уселись за стол заседаний под хронометром.
Представители общественности разместились на стульях у выхода. Они имели право высказаться, но никогда им не пользовались.
Секретарша Лидочка заранее принесла проект плаката: старушка с клюшкой, юноша в наушниках, подпись крупными буквами «Уступи место — не будь свиньёй!»
Попович кивнул. Оглядел комиссию. Вообразил свиньями. Криво усмехнулся.
Бегемотова ткнула ногтем: «Какое неуважение к ветеранам!»
Иванюк подскочил: «Это намёк на западную культуру!»
Попович встал: «Успокойтесь. Клюшку надо убрать. Лидочка, сотри!»
Лидочка стерла. Старушка осталась с протянутой рукой.
Лысенко закрыла лицо руками: «Это же теперь моя бабушка!»
Экологиня Грета уронила графин, подняла и застегнула на молнию свою спортивную курточку.
Вода разлилась по протоколу. Агрономка Лысенко поправила ватник.
Попович жевал сушку. Когда все выдохлись, сказал: «Голосуем».
Все подняли руки.
Проснулся Кузнецов: «За что голосуем?»
Психиатрша закрыла ему рот ладонью: «Тихо! Диагноз ещё не ставлю».
— Совещание кончается не тогда, когда решили. А тогда, когда устали сидеть, — сказал Кузнецов и вышел.
Лампочка мигнула и погасла. Ветер плевался дождём в окно.
***
Алексей Никитич поднялся, потянулся и на цыпочках подошёл к окну.
В центре Чистоплюйска, на площади Ленина, стоял памятник. Хромой Савелий и однорукий Захар использовали постамент как стол. В народе памятник звали «На троих», хотя в бронзе застыли только двое — Маркс и Энгельс. Мужики в кожаных куртках чокнулись стаканами, и Савелий, видимо, сказал Захару: «Ленин всегда с нами, просто за добавкой отошёл».
Из пустых глазниц основоположников на них взирали вороны.
— Снайпер! — гневно выкрикнул Захар, соскребая с шеврона белую метку. — Целиться учили, ах ты, тварь пернатая!
— Мы воевали, они гадят, — вздохнул Савелий. — Разница только в калибре.
Ворона предъявила тыл, беззастенчиво, как бюрократ.
Захар запустил вверх камушком, но мимо. Ворона упорхнула, издевательски каркая.