Леонид ШУР – ПОПОЧАСЫ (страница 2)

Малыш Алёша пришёл к бабе Фёкле и сел рядом. Она сидела на лавке и чистила картошку. В жёлтой кастрюле — белая картошка. В руках — красный нож.

— Баб Фёкла, а что такое время?

— Время как вода в ладони. Сожмёшь — утечёт. Разожмёшь — пусто.

— Объясни просто.

— Время — это когда ждёшь.

— А когда не ждёшь?

— Тогда и времени нет.

Алёша помолчал. Потом спросил:

— А если долго сидеть на одном месте?

Баба Фёкла не подняла глаз.

— Тогда время кончится. Кресло привыкнет. А потом не отпустит.

— А я?

— А ты останешься. Сидеть.

Алёша стал рядом. Баба снимала кожуру бережно. Одна картошка. Вторая. Третья. Кожура падала в таз глухо, как шаги в пустом коридоре.

— Баб, а можно время остановить?

— Можно.

— Как?

— Не жди.

Алёша сел и закрыл глаза. Не ждал. Сидел и слушал, как баба выпускала картошку на свободу. Кожура не шуршала.

— Баб, а ты чего не чистишь?

— Чищу.

— А не слышно.

— Картошка варёная. Называется в мундирах. Поэтому тихо.

— Значит, не ждал, — сказала баба Фёкла.

Алёша открыл глаза. В тазу лежала серая кожура. Баба чистила.

— Баб, а я что — уснул?

— Нет. Ты просто был там, где времени нет. Там пенсию не платят. Зато отчётов не просят.

— А где это?

Баба Фёкла вытерла руки о синий фартук.

— Там не надо спешить. И не от кого убегать. Сидишь и не ждёшь, что кто-то скажет: «Хватит сидеть».

— А если скажут?

— Тогда значит, уже не там.

Алёша молчал. Баба Фёкла взяла ещё одну картошку.

— Баб, а долго я там был?

— Достаточно.

— А сколько — достаточно?

— Столько, сколько не заметил.

— А можно потрогать время?

— Можно. Если долго сидеть на одном месте — оно отлежит бока. Встанешь — а на стуле остаётся твоя тень.

Алёша хотел спросить ещё. Но открыл глаза и увидел, что сидит на лавке один. Бабы Фёклы нет. Кастрюли нет. Картошки нет. Он закрыл глаза снова.

Баба Фёкла сидела рядом. Чистила картошку. Кожура летела на землю.

— Ты опять ждал, — сказала она. — А надо просто сидеть.

— А если картошка уже готова, — спросил Алёша, — зачем чистить?

Баба Фёкла посмотрела на малыша.

— Мундир — это рабочая одежда. Ты его дома снимаешь? Или так и ходишь в нём, даже на кухню?

— Ты мне говорила, что надо беречь честь смолоду. А у мундира есть честь?

— У мундира есть только пуговицы, Алёша. А честь — это когда ты мундир снял, а тебе не стыдно.

— А что такое честь?

— Когда честно живёшь. Делаешь дело и не врёшь.

Она снова принялась чистить.

Он сидел. Не ждал. Кожура летела. Время не шло.

— Баб Фёкла, — сказал он, — а я умер?

— Нет, — сказала она. — Ты просто вернулся туда, где времени нет.

— Я так не запомню. А можно записать и туда с собой листочек взять?

— Можно. Только он там станет чистым. И ты забудешь, что на нём было написано.

— А если я не хочу забывать?

— Тогда не бери листочек.

— Я возьму тетрадку, буду сидеть и записывать часы. Чтобы мне за это платили. Поэтому буду записывать. Закончится одна тетрадка, начну другую.

Она протянула Алёше чистую, ещё тёплую картофелину.

— Не считай время, которое ничем не занято. Плохо кончишь. Время само считает людей. Просто живи. И ешь. Но не всё сразу — подавишься. Откусывай кусочек за кусочком. Когда жуёшь — замечай вкус второго хлеба.

— А я хочу носить мундир. Может, это мой долг.

— Долг — это когда начальству должен. Не то у тебя здоровье. Не носи погоны, не грузи вагоны.

Алёша открыл глаза. Бабы Фёклы нет.

В тазу вместо кожуры лежали все его детские молочные зубы. И одна сушка.

— Не просиди своё время, — услышал малыш её голос из пустоты. — Просиживают из-за долга. Живут и умирают ради чести.