Леонид ШУР – Не последний император (страница 8)
Синюхаев попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой, как след ножа.
— Ах, поручик… — продолжила она, прищурившись. — Чем Вы занимаетесь, когда не на службе?
— Сплю, — ответил он, отведя взгляд. — Сил никаких нет. Зато вижу замечательные сны.
— А я вот смотрю на Вас, — сказала мадам Жеребцофф, поднимая чашку и не сводя глаз с гостя, — и вспоминаю своего чёрного мопса. Та же неприкаянная мордочка, бестолковые глазки, неловкие лапки. Я только со своим пёсиком так прекрасно спала, а мужчинами — так ужасно!
— Я... не знаю, что сказать… — пробормотал он, глядя в пол и вцепившись в подлокотники кресла. — Просто... не ожидал… Меня папа всегда звал котом. Я даже мяукаю дома, разговаривая. Иногда разыгрываем небольшие спектакли.
— Высший свет — это не спектакль, милейший. Это бойня. А Вы — не зритель. Вы — мясо. Я решу, пустят тебя на корм или выбросят на помойку. И никто даже не заметит.
— Папа сказал, что дамкой не рождаются.
— Дамку... — она выдохнула дым, глядя куда-то мимо него, — Её выгрызают из костей. Понимаете? Из собственных костей. Молча. Чтобы в конце концов... все просто начали бояться. Я прошла этот путь. И теперь выбираю тех, кто дойдёт. Зеркало за моей спиной — это дверь, открытая для достойных.
Мадам Жеребцофф подалась ближе. Он вдохнул запах духов — сладкий, с нотками ванили и холодной стали.
— Вчера у себя Державин читал стихи, — сказала она. — Какой поэт! Какой деятель! А Вы, поручик, поэт или деятель?
Он сглотнул. В горле пересохло. — Мои труды… пока в столе. Я… пишу, но это… для себя. Как молитвы… Непризнанный… гений, быть может.
Последние слова прошептал, как признание в грехе.
Павел на портрете поморщился.
Мадам Жеребцофф закинула голову и заржала по-лошадиному.
Из её рта вылетел механический чижик-пыжик в синем мундире.
Синюхаев отодвинулся и поёжился.
— Гений, говорите? О, его Величество не всегда понимает не то что гениев — даже очевидного. Вот, к примеру, Павел не может выбрать между Шевалье и Нелидовой. Обе милы. Но… Ладно, не будем о грустном.
— Давайте о весёлом, — попытался он поддержать разговор, чуть не плача.
Она подалась вперёд и приложила ладони к его щекам.
Он чуть отшатнулся, она держала крепко: «Думаете, Вы чистый и невинный ангел? Вы балбес и бес, поручик, если не дарите дамке радость! Вы можете быть кем угодно. Дайте мне руку — и я сделаю вас настоящим мужчиной. Положите голову мне на грудь, я укачаю. Любой мужчина мечтает пройти к дамке…».
Он почувствовал, как пылают щёки, потупил взгляд. В ушах застучало, будто кто-то бил в барабан. Ладони стали влажными, язык прилип к нёбу.
Он вцепился в подлокотники так, что дерево захрустело. Не отводил взгляда от её губ. Не потому что хотел поцеловать, а потому что боялся: вдруг она скажет то, что разрушит его, то, что сам себе не позволял думать. Задержал дыхание. Ждал.
Она промолчала, улыбнулась и отпустила. Его пальцы разжались сами.
— Сударыня… простите, мне… пора идти, — выдавил он дрогнувшим голосом. Он вскочил, едва не опрокинув кресло.
— Ладно, знакомство состоялось. Была рада. А теперь идите вон по тому коридору. Вас там судьба встретит.
В дальнем углу Синюхаев заметил джентльмена в тёмном, скрытого за тяжелой портьерой. Лицо его было в тени. Он просто наблюдал и оценивал. Как тот, кто уже расставляет шашки на доске. Руки он держал за спиной. Синюхаев шагнул назад, но за портьерой никого не было.
Бодрое лошадиное ржание провожало поручика, скользившего по полу, тихому, как тайна.
В коридоре мелькнула небольшая тень. Быстрая. Чёрная. Синюхаев вздрогнул. Это был не человек. Это был взгляд. Жёлтый. Уставился из темноты и исчез.
2.3. Сундукова
Синюхаев увидел блондинку и просто забыл, как дышать. Она стояла у окна, и мутный петербургский свет проходил сквозь её платье, как сквозь лед. Она была похожа на призрак, который явился в этот мир по ошибке и теперь не знал, уйти ему или остаться. Синюхаев задержал дыхание, потому что ему показалось: если он вздохнёт слишком громко, она растает. И ему останется только это окно, вид на унылый Петербург и глухая тоска.
Синие глаза её смотрели не на него, а вдаль, туда, где будущее сверкало смыслом.
Не обернулась.
— Поручик …, — начал представляться он.
— Я знаю. Садись. Ты — валет треф. — Обернулась на миг, её пальцы коснулись его ладони, а губы растянулись в улыбке, не дотягивавшей до глаз.
— Валет треф? Это же шут? — не понял Синюхаев.
— Шут громкий, а валет тихий, — усмехнулась Сундукова. — Валет подбирается к королю, когда тот на дамок засмотрелся. На валета никто не смотрит. Он может ходить, где угодно. Он может слышать, что угодно. Потому что он — никто.
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— А тот, кто никто, может сделать всё. Так что ты, поручик, не просто карта. Ты — самый опасный игрок на столе. Потому что тебе нечего терять.
Она подмигнула, и у него ёкнуло под ложечкой.
— Да, да. Я — самый опасный! — печально пошутил над собой Синюхаев.
— Эту карту все считают ничтожеством. Значит, твой ход станет неожиданностью. Успех рождается там, где его не ждут. В некоторых играх валет — самый опасный, способный перевернуть всё, — серьёзно ответила она. — Сундукова, фрейлина мадам Жеребцофф. Ты опоздал. Я уже думала, не придёшь.
Синюхаев инстинктивно потянулся к шарфу на шее, но тот был скомкан в кармане
— Не собирался. Пока не понял, что опаздываю.
— Ты пишешь стихи, — спросила она. — Правда?
— Правда. Но они ни для кого. Разве что для четырёх стен.
— А если я — та, кого ты видишь во сне? — спросила она.
Он молчал.
Она сказала: «Тогда тебе не повезло. Я не из тех, кого видят. Я из тех, кого теряют.»
Он подумал: она лжёт. Но в этой лжи была та правда, которую он так долго искал.
Она из тех, кого ищут. И он — тот, кто найдёт.
— А если я пишу не стихи, а твоё имя? — вырвалось у него, прежде чем он успел себя остановить.
Она медленно провела пальцем по его губам, словно стирая не слова, а сам воздух, которым они были сказаны.
Когда пауза затянулась, добавила: «А мне никто не нравится!».
Пожала плечами и улыбнулась — не кокетливо, не насмешливо и не вызывающе, а просто. Будто он был человеком.
Она отвернулась к окну, и ее отражение стало холодным, как лед на Неве. «Меня выдали замуж в четырнадцать. Он прожил ровно четыре дня. С тех пор я ношу вот это платье. Оно свадебное. И проклятое. Потому что свобода, поручик, — это когда тебе не с кем идти к алтарю».
Она внезапно смахнула с его плеча несуществующую пылинку, пальцы трепетно коснулись мундира, а потом сузила глаза: «Ах, поручик. Все офицеры здесь — пыль. Но тебя не боятся, не подозревают.…»
Она подняла бокал. В вине отразился не её глаз, а кот.
— Тебя можно послать туда, куда другие не пойдут, — сказала она, — Идеальный кандидат... потому что ты можешь всё — и тебе за это ничего не будет. Я видела сотни таких, как ты. Они ломались. Ты не сломаешься. Ты научишься прятать слёзы за улыбкой, а страх — за решимостью. Такая сила выживет в битве. И теперь — твоя очередь. Твоя кровь уже отмечена. Ты не заметил? На запястье — след. Как от невидимого пера.
— Именно поэтому я — шанс? — спросил он.
— Шанс рождается там, где все сдались, — пояснила она.
Он посмотрел на своё чистое запястье.
Она коснулась его лба. Синюхаева зазнобило.
— А теперь ты видишь то, что видела я. С самого начала.
Потом вдруг схватила его за воротник мундира, притянула к себе так близко, что он почувствовал тепло её кожи, запах её духов — горьковатый, незнакомый, от которого закружилась голова. Она выдохнула почти в ухо: «Ты... ты мне интересен. Как ошибка в партии».