Свет и тени носились по диагоналям — не вперёд, а вглубь.
Там всё было ясно: кто враг, кто друг, кто уже мёртв, а кто ещё не родился.
Сны — то, что ты не смеешь вспомнить днём.
Страх обращался в шаги. Синюхаев скрывался в тень.
Во снах голоса доносились из деревянной коробки, шашечная доска под ногами то опускалась, то поднималась, словно крылья гуся.
Он пытался кричать — но язык не слушался. Руки стали чужими.
Папа в детстве учил играть в шашки: «Нельзя ходить назад. Даже если больно. Вперёд. Всегда вперёд. А бить можно и нужно — и вперёд и назад».
Папа ставил на огонь свистящий чайник. Сначала сын проигрывал и смеялся. Папа говорил: «Проиграл — значит, научился». А теперь сын выигрывал. И плакал, жалел расстраивающегося папу.
Синюхаев повернулся на спину. Он спешил на бал дамок, но вместо этого вспомнил, как в детстве, когда проигрывал, папа не ругал, а расставлял шашки заново.
— Пап, а почему чёрные ходят первыми? — спросил он однажды.
— Потому что им нечего терять, — ответил папа, передвигая шашку. — А белые думают, что у них есть право.
— А дамка?
— Дамка — это не награда. Это когда ты дошёл до края и понял: назад дороги нет.
— А если я пройду в дамки — ты гордиться будешь?
Папа помолчал, глядя на доску: «Гордость — для тех, кто верит в правила. А ты станешь мужчиной и будешь играть по-своему. «Пройти в дамки» — значит пройти путь от мужчины к женщине, от подчинения — к свободе.».
— Как?
— Ты будешь ходить туда, где тебя не ждут.
— Кто такие шашки и дамки?
— Шашки — это мужчины, думающие, что они господа. Дамки, к которым все они стремятся, — это женщины у власти, свободные в своём движении.
3.2. Бал дамок
Синюхаев повернулся на бок.
В зале — три чёрные дамки: Сундукова, Жеребцофф, Шевалье. Стоят спиной к трону, будто на аукционе. Страх разлит, как кисель.
Три белые: Нелидова, Мария, Акулина — уставились в зеркало.
В зеркале не они, а он, Синюхаев.
Глаза у дамок — пустые клетки. Стоят, ждут, когда кто-то сделает ход. Ждать умеют. У них большой опыт.
А он блуждал, не зная зачем.
Женщины вышли на сцену дамками на доске — всесильными, но не ведающими, что ими играют. Улыбки — маски, шаги — балетные, слова — стальные шашки.
Это был не бал, а спектакль под названием «Как убить… и не испачкать перчатки».
В Зимнем дворце от жары духота.
Страх, амбиции, пот, пудра и духи — всё смешалось.
Зеркала шептали: «Ты следующий». Люстры не светили, а давили приговорами.
Синюхаев стоял в дверном проеме, напрягаясь всем телом.
Ему было не жарко — страшно. Не за себя.
Все дамки улыбались, зная, что завтра могли умереть.
Акулина в простом сером платье презрительно огляделась и вышла, толкнув его плечом.
Шевалье наступила Синюхаеву на ногу каблуком — он едва сдержал стон. Она не извинилась, лишь скользнула кокетливым взглядом.
Мадам Жеребцофф нагло протиснулась, зацепив Синюхаева верхним бюстом
Сундукова прошелестела с подносом рюмок. Он потянулся к ней, желая коснуться, но обнял только воздух.
Нелидова почему-то подмигнула Синюхаеву, криво улыбнувшись. Он едва отшатнулся, чтобы не вдавила в стену.
Последней прошествовала Мария с гордо поднятой головой — он едва успел склониться перед императрицей.
Шевалье встала у колонны, рюмка в руке — словно скипетр.
Её лицо было напряжено, глаза – блестящие камни.
На шее — подарок Державина: изумрудное колье, отражающее чужую зависть.
Мадам Жеребцофф наблюдала за ней с рюмкой в руке, которую не собиралась пить. Она считала: если выпьет — придётся кланяться. А значит признавать, что у тебя есть шея, которую можно оседлать.
Она носила лишь два кольца — тяжёлых, как оковы, с розовыми турмалинами.
Но потом резко, будто казнила кого-то, опрокинула водку.
— Напрасное расточительство, — скривилась она, закусывая холодцом. — Заморские побрякушки. Взгляд скользнул по Шевалье и задержался на Сундуковой, и в уголках губ дрогнула едва заметная улыбка, предвещая не бал, а бойню.
Фрейлина Нелидова скользнула вдоль стены чужой тенью.
Её глаза — узкие, блестящие — оценивали каждую брошь, каждый камень, каждое колечко.
Губы беззвучно шевелились: «Почему не у меня?».
Каждая женщина здесь была для неё врагом, каждое украшение — украденной возможностью.
Куранты пробили двенадцать.
— Прощайте, старый год и век, пусть будет новый человек... — начала читать Мария стих какого-то поэта Синюхаева.
Голос её дрожал от напряжения.
И в этот момент рука Шевалье дрогнула, рюмка качнулась.
— Что это тёмное на дне?! — голос разорвал тишину, как выстрел.
Шевалье не замерла. Медленно опустила рюмку. Повернула взгляд на Нелидову, потом на Марию. И улыбнулась — не злобно, ласково.
Как мать, видящая, как дочка делает первую глупость.
— Это не яд, — скривила губы Шевалье. — Это проверка. На дурочку!
Лицо исказилось. Сапфиры, казалось, потускнели.
— Это ты, дрянь! — закричала она Нелидовой. — Ты хотела меня отравить!
Поставив рюмку на стол, маленькая Шевалье бросилась вперед на неё.
Длинная Нелидова вскрикнула. Они сцепились. Шёлк рвался, волосы рассыпались, голоса слились в хриплый вой. Грация исчезла. Осталась лишь жажда уничтожить.
Мадам Жеребцофф и Сундукова бросились их разнимать.
Синюхаев во сне почувствовал во рту вкус пудры и крови.
