Он стоял в стороне, а по его сапогам текли синие чернила, густые и липкие.
Мадам Жеребцофф сзади сжала плечи Шевалье за плечи, как мать.
Сундукова ухватилась за руки Нелидовой, как дочь. Еле оттащили.
— Спокойствие, дамочки, — прозвенел голос императрицы. — Не время для паники.
Мария подошла к рюмке, достала лорнет.
Осторожно кончиком платка извлекла крошечную темную каплю.
Луна за окном открыла рот в ожидании.
— Это серёжка Сундуковой, — улыбнулась она. — Серебряный чижик. Вот забирай. И впредь обслуживай внимательнее и аккуратнее.
Тишина повисла петлей. Все смотрели на эту птичку — символ того, как легко мир рушится из-за ничего.
— Меньше украшений — меньше огорчений, — спокойно подытожила Мария.
Но Синюхаев заметил тень в глазах.
— А где его Величество? — спросила мадам Жеребцофф, вытирая лоб розовым платочком.
— Не здоров, — ответила Мария. — Лекарь его выхаживает.
— Выпьем за императорское здоровье, — предложила Нелидова, поправляя прическу.
— Многая лета, — добавила Шевалье.
— Враги России не дремлют, — ответила Мария, и в её голосе зазвучала сталь. — А он — один против всех. Против Англии, шепчущей в ухо лордам заговоры. Против Франции, рвущейся в Европу с гильотиной. Против собственных генералов, торгующих честью за стакан лафита. Но он — не сдаётся. Он — держит Россию на краю пропасти, чтобы она не рухнула в бездну революции и войны.
Все подняли рюмки, чокнулись и выпили.
Все, кроме той, что их подавала.
— Я не даю тебе выбора, поручик, — тихо сказала Сундукова, отойдя и глядя Синюхаеву прямо в глаза. — Я даю тебе шанс выжить в игре, где ставки — жизнь. Где проигравших стирают. Как того, кого не было.
Нелидова шагнула к нему — и вдруг споткнулась. О чёрную кошачью лапу, вытянутую из-под платья Сундуковой. Ни одна не обернулась. Но Синюхаев видел.
Из тени колонны выглянул элегантный лорд Чарльз и внимательно осмотрел дамок. Все четверо отвернулись и опустили глаза.
Из соседней комнаты донёсся мужской смех и обрывок фразы, ясный, как удар шашки по доске: «...Зубов сказал Беннигсену, что терпение лопнуло...».
Синюхаев перевернулся на правый бок (от подушки пахло гречкой) и подумал, что дамки — больше, чем женщины. Они играли: улыбались — чтобы скрыть страх, плакали — чтобы спрятать злость. Но в отличие от шашек дамки далеко ходили и многих доставали. Дамки били чужих на любом расстоянии. Но стать дамкой можно, лишь пройдя всё поле, оставив за спиной горсть сбитых своих же шашек.
3.3. Игра теней
В кабинете лорда Чарльза было темно, шторы были плотно задёрнуты... На столе лежал указ Павла, подписанный кровью, и над ним витал запах гусиного пуха.
Свет от камина выхватывал лица.
Сигарный дым напоминал туман над болотом.
Часы начали бить двенадцать. Все замерли.
Высокий, с кожей цвета смолы и глазами, словно вырезанными из обсидиана, лорд Чарльз стоял у окна, спиной к залу. Его взгляд клинком пронзал тьму, угадывая невидимые нити. Его молчание было громче любого приказа, а улыбка — острее английской шашки.
Военный министр Аракчеев опрокинул шампанское одним глотком. Закусил пирожным, но не проглотил. Лицо напряглось вечным ожиданием выстрела.
Тайный советник Мелецкий стоял у стены, теребя длинный нос. Глаза бегали — он не смотрел на людей, он искал врага. В каждом движении — подозрение. В каждом звуке — сигнал.
Адъютант Бенкендорф, бледней бумаги, сидел в углу, вжавшись в стул. Пальцы сжимали бокал, будто последнюю опору.
Карлик Ваня, императорский шут, сидел в тени, поглаживая что-то за пазухой.
— А теперь за Новый год, пусть успехи принесёт! — Аракчеев поднял бокал, поднёс его к губам — и замер.
— Что это тёмное на дне?! — голос разорвал тишину, как выстрел. — Это не яд. Это проверка. На дурака.
Мелецкий шагнул вперёд: «Яд! Масонский знак! Заговор!».
Бенкендорф выронил бокал. Он разбился, будто выстрел. Звон повис в воздухе приговором.
Ваня быстро подал замену и убрал осколки. Ни слова. Ни взгляда.
— Спокойствие, господа, — прогундосил лорд Чарльз. — Не время для паники.
— Измена! — заорал Аракчеев. — Это ты меня хотел отравить!
Он бросился на Мелецкого. Тайный советник достал кортик. Аракчеев схватил канделябр.
Они соединились в поединке — два механизма, запрограммированные на уничтожение.
Удары гремели. Противники хрипели загнанными тушканчиками.
Бенкендорф бросился между ними, обхватил Аракчеева за талию. Не из храбрости, а чтобы его заметили и запомнили.
Ваня вцепился в ногу Мелецкого. И растащили сражавшихся, как драчунов в трактире.
Лорд Чарльз поднял бокал. Мелецкий, тяжело дыша, выдохнул: «Так это символ! Красно-кровавый символ!».
Лорд Чарльз наклонился. Извлек предмет.
Маленький. Металлический. С крошечными деталями.
— Мой чижик! — вдруг пискнул Ваня. — Это моя птичка!
Он потянул за рукав лорда Чарльза.
— Простите. Уронил.
Лорд Чарльз повернул ключик в игрушке. Тонкий механизм заработал. Механическая птичка взмахнула крылышками — и запорхала под гатчинский марш.
Все замерли. Потом — рассмеялись. Сначала тихо. Потом — громко.
Даже Аракчеев захохотал и поперхнулся:« Чижик-пыжик… Птичка-невеличка… — пробормотал он. — Моя ошибка. Мои извинения».
Мелецкий подмигнул лорду Чарльзу: «Заговор... или игрушка. Порой грань тонка».
Бенкендорф вытер пот, взял конфету и протянул Ване.
— Расскажите-ка историю Вашего повышения, бывший поручик Бенкендорф? — спросил Мелецкий.
Бенкендорф улыбнулся и восторженно закивал, размахивая руками.
— Я тогда докладывал Его Величеству всё: количество военнослужащих, патрулей, больных. А вот задержанных по императорским указам оказалось столько много, что у меня не было последних точных сведений. Павел слушал внимательно. И вдруг спросил: «Кто под стражей?». Я растерялся. А потом, сам не знаю почему, сказал: «Я, Ваше Величество». И поклонился. А он: «Поднимитесь, полковник! От поручика до полковника — один шаг».
Все рассмеялись. Аракчеев хлопнул Мелецкого по плечу.
Бенкендорф потянул Ваню за ухо. Воздух стал легче. Тени ушли.
Эти влиятельные мужчины мнили себя центральными и белыми хозяевами жизни, но оставались для дамок и для игроков простыми шашки, которые видят на шаг вперед.
Хоть власть их оставалась велика, они били через одну и сметали ненужные им
шашки с доски.
— А где его Величество? — спросил Мелецкий.
