Леонид ШУР – Не последний император (страница 13)

Разум будет впереди!

Жизнь – коварные качели.

Вправо-влево, после вниз…

Полетели-обомлели,

Но подарок – это жизнь!

Шанс увидеть скрытые связи власти оказался проклятием.

Угроза утонуть в мире грёз стала реальностью.

Ресурс — эликсир — кончался.

Альтернатива — отвергнуть сны — уже не существовала.

ГЛАВА 4. ЧЕТЫРЕ ПОРУЧИКА И НЕ ТОЛЬКО

Шашки расставлены

Локация: Офицерский клуб.

Свидетель: Шашка в бронзовых ножнах.

О чём эта глава? Они пьют за дружбу, честь и Россию.

К утру один будет мёртв, другой — в каземате, третий — предателем.

А четвертый станет призраком.

4.1. Офицеры россияне

За столом в липких кругах от прошлых стаканов пили четверо. Сослуживцы.

Причёски аккуратные. Мундиры безупречные. Эполеты блестящие. Сапоги вычищенные. Шпоры звонкие.

Голицын пил, потому что трезвым он падал лицом в салат. Ржевский ржал, потому что если не ржать — завоешь.

Эмануэль цитировал Вольтера с таким видом, будто тот был его двоюродным дядей.

Синюхаев молча теребил пуговицу и думал: «Господи, за что мне эти друзья?»

Каждый прятал страх по-своему. А Синюхаев прятал даже себя.

Офицерский клуб вдохнул портвейн, выдохнул пот. В спёртом воздухе висели невысказанные тосты, несбывшиеся амбиции, приказы и слёзы от незаслуженных обид.

Синюхаев в очках и с шарфом, обмотанным вокруг шеи — один конец сзади, другой спереди, произнёс тихо и поправил очки, но привстав: «Господа, не успели близко познакомиться. Мой четвёртый по очереди тост за вновь прибывших! Рад приветствовать. Стивен, Рыбин и Азанчеев куда-то назначены. Я тут совсем один без ровесников».

Голицын, статный блондин, с усами, отполированными до блеска, бросил взгляд на портрет Павла I, висевший над камином, и усмехнулся:

— А ты, Синюхаев, храбрец. Носить очки, когда их запретил сам… — он кивнул на Павла, чьё лицо выражало скорее раздражение от несварения, чем величие от возвышения, — и не боишься, что он вдруг оживёт и прикажет разжаловать за нарушение эстетического устава?

— Только в помещениях, — оправдался Синюхаев, снимая очки и пряча их в карман, — На улицах снимаю.

— Ты смотришь сквозь стекло. — усмехнулся Голицын. — Искажаешь действительность.

Эмануэль улыбнулся. Зубы идеальны. Усы — тоже.

— Некоторые подозревают, что у меня усы не растут. Как у Синюхаева или Ржевского.

Он коснулся пальцем перстня с чёрным обсидианом.

— У меня всё очень кучеряво растёт, — хохотнул рыжий Ржевский, наливая себе вина, — Но брею дважды в день. Чтоб губки дамские не уколоть. А то вдруг скажут: «О, какой колючий любовник! Могу даже шашкой побрить!».

Он потрогал острое лезвие на боку, провёл пальцем по шраму на шее и добавил: «Это отметина не от шашки, а от отцовского ремня. Думал, стану генералом. А стал шутом. Каждое утро, когда бреюсь — думаю: «Если бы тогда не сбежал, был бы мёртв. Или свободен. Выбрал смех. Потому что крик уже не слышат.».

— А почему у тебя, Ржевский, шашка без ножен? — спросил Эмануэль, указывая на пояс, — Потерял или просто любишь, когда лезвие голое? Как совесть, наверное.

— Потому что я всегда готов! — Ржевский смахнул муху с острия. — К бою. К любви. К смерти. Особенно — к смерти. Как угроза, что не прячется.

— А Синюхаев всегда готов выйти на улицу, — пошутил Эмануэль — Да сними уже, неужели не отогрелся ещё? Да, и кто так завязывает? Дай!

Синюхаев размотал и передал в руки соседа любимый предмет своего гардероба.

Эмануэль сложил шарф пополам, накинул на шею товарища, оставляя концы в своих руках, продел концы в петлю и элегантно затянул узел.

— Это модный французский узел! Гарантирую, все фрейлины будут бегать за тобой!

— А у меня, между прочим, последний китель от лучшего портного в городе, — неожиданно похвастался Голицын. — Дорого стоил. Хорошо жить, когда есть ресурс. Точка опоры.

— Хватит болтать про тряпки, — оборвал Ржевский, уронив стакан. — Расскажи лучше, как ты вчера от Аракчеева отбрехался. Вот где сюжет!

Голицын отмахнулся от предложения.

— А я получил приглашение на бал к самому… — Эмануэль подмигнул портрету. Павел удивился, — Жизнь прекрасна!

— От — сумы и тюрьмы не зарекайся, — перебил Голицын, — но надо получать всё от жизни здесь и сейчас!

4.2. Явление Матрицы

Эмануэль выдохнул дым, оглядевшись по сторонам: «Четыре угла. Одна клетка.»

— Мы — четыре стихии, — выпалил Синюхаев, подогретый вином и тоской. — Я — земля, вечно в грязи и раздумьях. Голицын — воздух, потому что ветреный и пустой. Ржевский — огонь, чтоб его потушило. А Эмануэль — вода, холодная и не поймешь, насколько глубокая.

Меж чисел волшебных есть цифра «четыре» –

Квадратом разумная жизнь создана.

Секретов осталось достаточно в мире.

Есть, как поры года, – Души времена.

Рецепты успехов подскажет наука,

Пусть разные люди подружатся вновь!

Ах, осень – прощанье, зимою – разлука,

Весна – это встреча, а лето – любовь!

Ржевский фыркнул, и из его ноздрей вырвалось две струйки дыма, будто он и впрямь был огнедышащим: «Ну, Синюхаев, иди ты… к Державину со своими стихиями! Может, он тебя заметит! И благословит!»

— Мы четыре мушкетёра, — погладил усики Эмануэль, чокнулся с Синюхаевым и выпил залпом. — Один за всех, и пусть все подавятся. Особенно если «все» — это Ржевский с его шашкой. И Голицын с его вечной бутылкой.

— Один за всех, и все за одного! — подхватил Ржевский, с размаху хлопая Синюхаева по спине так, что тот едва не откусил себе язык. — Пока один не сядет в тюрьму, император всех не разжалует!

Все, не сговариваясь, посмотрели на портрет, голова на котором откинулась и ноздри расширились. Павел собирался чихнуть, но помотал головой и снова застыл.

Ржевский мрачно хмыкнул: «Пока одного не утопят, другого — не повысят». Потом хлопнул Эмануэля по спине, тот едва не уронил стакан. Все замолчали на секунду, затем фыркнули. Как кони – нервно и недолго.

Из-под стола выкатился чёрный кот. Посмотрел на каждого и бросил к ногам Эмануэля дохлую крысу.

Ржевский гавкнул смехом: «Вот оно, истинное братство! Поделим новую закуску!»

— Чёрт, Ржевский, не бей посуду! — фыркнул Эмануэль, отбрасывая ногой крысу в угол и поправляя мундир. — Твоя удаль дорого обходится.