Леонид ШУР – Не последний император (страница 15)
— А ты, Синюхаев, — спросил Эмануэль, не поднимая глаз от стакана, — если бы знал, что твой ход убьёт друга… всё равно пошёл бы?
Синюхаев отвернулся.
— Вот и ответ, — кивнул Эмануэль. — Ты уже пошёл. А если наш долг — искать не только служение, но и смысл каждого мгновения? Мы листья на ветру. Ищем, не находим, пока не упадём...
Ржевский вскочил, схватил бутылку и швырнул её об пол. Вино хлынуло кровью.
Осколки стекла разлетелись мечтами, раздробленными системой, которая не терпит ни поэзии, ни правды.
— Трещишь, Эмануэль, как сухарь в супе, — хрипло рассмеялся Ржевский. — А сам-то от этого ветра спрятался в теплую конюшню, к бабам да вину. Мы все тут листья, которым приказано держаться за ветку. Пока император не дёрнет.
Голицын выхватил шашку — лезвие блеснуло в свете свечей: «Ты первый враг государства российского!».
Синюхаев бросился между ними, крича: «Прекратите!».
Но споткнулся, руки взметнулись — и очки слетели с головы.
Стекла разлетелись с тихим звоном. Все замерли.
Синюхаев медленно опустился на колени. Поднял оправу дрожащей рукой. Без очков мир стал размытым, страшным, настоящим.
Голицын задвинул шашку в ножны и махнул рукой.
Эмануэль снял перстень с мизинца.
— Вот тут выбит год 1796. Когда отец повесился за долги. Я не верю в смысл. Каждый раз, когда говорю красиво — я лгу. Чтобы не слышать — внутри что-то каменеет. Становлю камнем. И скоро брошусь в воду. Но пока держусь. Падать — стыдно. Не верю я ни в какие квадраты. Но кольцо возьми. Вдруг пригодится.
Синюхаев вздохнул и сморщил нос.
— Это не перстень, — сказал Эмануэль. — Это мой последний ход. Или оставь мне — и умри со мной.
Ржевский рассмеялся:
— Эмануэль, ты со своей философией утонул в чёрной речке. А мы с Голицыным останемся на поверхности, ведь вам, одиночкам, не хватает смелости шагнуть вперёд.
Ржевский вскочил на стол с таким грохотом, что задрожали стёкла люстры. Опрокинутая бутылка покатилась по полу, оставляя за собой кровавый след от вина.
— Мы сидим на пороховой бочке. И фитиль уже горит! Эгей!
В этот миг чёрный кот прыгнул и сбил тяжелый подсвечник на пол. Горящие свечи упали в лужу вина. Вспыхнул огонь, синий и ядовитый. Все замерли, отшатнувшись от пожара. Синюхаев подошёл и сапогами затоптал пламя.
— Судьбу нельзя пускать на шутки, — отрезал Голицын. — Мы — опора державы, а не шуты. Наше призвание — жертвовать собой ради Родины!
— Прекрасная мысль, — холодно заметил Эмануэль. — Жаль, что те, кто призывает к жертве, редко горят желанием присоединиться.
— Ну, от меня ровным счётом ничего не зависит, — пробормотал Синюхаев.
— Каждый способен всё изменить! — вскочил Голицын. — Кто, если не ты?
— Каждый ищет свою правду, — пробормотал про себя Синюхаев. — Лучше быть непризнанным гением, чем показным шутом на показ или гордым патриотом.
Ржевский поднял стакан: «За нас, отважных! За веселье, это суть жизни! Да пребудет с нами удача… хоть иногда!»
4.3. Платёжное требование
Из клубов дыма появился ротмистр Шляпенко — человек с лицом, будто высеченным из скалы, и усами-змеями, обнимающими подбородок.
Он оглядел поручиков неодобрительно и прорычал: «Ну что, кони пьяные? Забрели в овсяный амбар? Хвосты вам в глотки. Заведение не благотворительное. Вот счёт. Можно больше не ржать.»
Бумага медленно опустилась перед Ржевским.
Синюхаев побледнел. Ржевский замер, улыбка его погасла.
— Ах, взыскание всегда не вовремя! Неужто мир рухнет, если мы ещё часок помечтаем?
— Недоразумение! — вскинулся Голицын. — Мы офицеры, а не торговцы! Это перебор! Это оскорбляет наше достоинство!
Эмануэль, изучая счёт, произнёс: «Боженька пошутил, а Шляпенко посчитал!».
— Ладно, — скривился Ржевский, — выкладываем, что есть. Эмануэль, посчитай.
Монеты звякнули. Не деньгами, а пульками в барабане.
Каждый посмотрел на счёт, ровно на врага.
Голицын — напряжённо. Ржевский — зло. Синюхаев — испуганно. Эмануэль — философски. Но это был не счёт. Это был поединок без шашек. На выживание.
— Мерси, мерси, мерси,— зачастил Эмануэль, перебирая и укладывая монеты. Одна упала. Зазвенела. Все замирали. Счетовод поднял её, обдул от пыли и положил на стол.
Он считал монеты, словно дни до смерти.
И карандашом что-то помечал на обратной стороне бумаги.
Остальные терпеливо ждали.
В итоге кивнул и заключил: «Се манифик! Тютелька в тютельку!».
Эмануэль взял карандаш.
Нарисовал квадрат из четырех квадратов: Шанс. Угроза. Ресурс. Альтернатива.
Синюхаев молчал. Он смотрел на линии. На цифры.
И вдруг понял: это не математика. Это приговор. За окном, на подоконнике, неподвижно сидел чёрный кот. Только хвост — дрогнул. Один раз.
— Ура? — спросил Синюхаев, глядя на Эмануэля, который смотрел в будущее — туда, куда им больше не суждено было ступить вместе.
Эмануэль положил руку на сердце. — Счёт полный. А душа — пуста.
— Ура! — воскликнул Ржевский. — Раз оплачено — допьём и поклянёмся в вечной дружбе!
— И на верность императору, — буркнул Голицын.
Они обнялись. Братья по несчастью. Они не знали, что смерть уже здесь. Через час один будет мёртв. Другой — в каземате. Третий — предателем. А четвёртый... станет призраком.
В этот момент дверь клуба распахнулась, и в проёме появился силуэт женщины в светлом и прозрачном. Она мельком взглянула на Синюхаева, и её губы тронула едва заметная загадочная улыбка, после чего она исчезла в темноте улицы. Он почувствовал, что сердце пропустило удар. Неужели Сундукова?
4.4. Игроки
Синюхаев посмотрел по сторонам, встал и подошёл к самовару, налил себе горячий чай.
У дальнего окна за отдельным столиком над шашечной доской склонились двое: маленький, сухой Суворов в старом мундире и высокий лорд Чарльз в безупречном фраке. Они играли.
— Ваш ход, грандмастер, — сказал Суворов, глядя в окно.
— Вы думаете, Россия выстоит? — прогундосил лорд Чарльз, передвигая чёрную шашку.
— Россия вечна.
— А если ваш император доведёт её до революции?
— Революция ещё в пелёнках.
— Ваша Россия, князь, — сказал лорд Чарльз, — как дикий мёд: соберёшь — и не знаешь, ужалит он или исцелит. А Европа — рафинад. Предсказуемо, приторно, скучно.
Суворов хмыкнул: «Мёд, милорд, хоть и дикий, — свой. А ваш рафинад — он чужой, и руки к нему тянутся чужие».