Леонид ШУР – Не последний император (страница 16)

Синюхаев, проходя мимо с кружкой чая, замер. Он почувствовал: за этими словами — не игра. За ними — судьба.

— Вы играете без принципов, сударь. Вы готовы к войне, — усмехнулся лорд Чарльз премилой улыбкой дипломата.

— Принципы пишут выигравшие, милорд. А я же не проиграл. Наши солдаты возле пока ещё британской Индии помоют сапоги в Индийском океане. Русские никогда не сдаются! — ответил Суворов с улыбкой победителя.

— Но иногда продаются, — вырвалось у Синюхаева, потому что он был поэтом.

И тогда оба игрока переглянулись, повернулись и посмотрели прямо на него как на пустую шашку в углу доски.

Синюхаев вернулся к своим собутыльникам. В дыму возле лорда Чарльза он заметил костлявого Беннигсена с лицом, напоминавшим наконечник копья из старого дерева. Его безразличный взгляд скользнул по Синюхаеву, задержался не на лице, а рядом, будто он видел не поручика, а его будущую тень, — и так же бесстрастно отвел в сторону. В этой бесстрастности было больше угрозы, чем во всей ярости Ржевского.

— Он не ищет друзей, — мелькнуло у Синюхаева. — Он ищет инструменты. И что-то нашёл.

4.5. Поединок

Ржевский, полубоком присев на стол, начал:

— Месяц назад гусары отдыхали у помещика Яшвиля, у которого не оказалось сена. Нашли торговца. Прибежали к ротмистру Шляпенко — он играл в карты с хозяином. Приказал забрать сено силой. Пошутил: таких торговцев — на виселицу. На следующий день — сено взяли, торговца повесили. Шляпенко в панике побежал к Аракчееву. Дело дошло до самого… — он кивнул на портрет.

Павел I кивнул в ответ.

— Император разжаловал его в рядовые. Но за хорошую дисциплину гусар — повысил. Теперь он здесь руководит. Жизнь — пьяный прапорщик на параде.

Голицын налил, поручики чокнулись и выпили.

—Друзья — это не те, кто пьёт с тобой, когда ты упал. Это те, кто пьёт за тебя, когда ты поднялся, — заключил Синюхаев.

— А я хочу быть генералом! — признался Голицын.

— И будешь! — подхватил Эмануэль. — А вот Синюхаеву генералом никогда не стать.

— Почему? — обиделся тот.

— Генерал — личность. А у тебя нет ни достоинств, ни недостатков. Моя слабость — еда, Голицына — выпивка, Ржевского — женщины. А ты? Тебя просто… нет!

— Клянусь, я стану генералом, чего бы мне это ни стоило! — вскочил Синюхаев. — И завтра назначу свидание с фрейлиной Сундуковой — чистым и невинным созданием. Я уже написал ей записку.

— Ну, ты просто ещё не имел чести убедиться в отсутствии чести фрейлины Сундуковой, — ухмыльнулся Ржевский.

— Да как ты можешь?!

— Могу очень много раз. Если бы я был султан, у меня был бы гарем. Один гарем — одна любовь! А так — довольствуюсь тем, что дают!

— Но ты же не знаешь Сундуковой!

— Голубчик, я знаю женщин. Все они… — Ржевский сделал паузу, — не такие разные, как о них думают мужчины. И если захочу, пройду к любой дамке.

— Нет! — Синюхаев схватил его за грудки.

Ржевский оттолкнул противника и, тыча в Синюхаева окровавленным обломком стекла от разбитой бутылки, прошипел: «Ты, Синюхаев, не гений. Ты — пшик.».

Синюхаев не произнёс ни слова. Он выплеснул остатки вина из своего стакана в лицо Ржевскому. В комнате повисла театральная пауза.

— Я тебе морду набью! — зарычал Ржевский, бросаясь в схватку.

Удар. Мимо. Ещё удар. Они сцепились, повалились на липкий от вина пол. Синюхаев, захлёбываясь яростью, впился пальцами в золотой эполет Ржевского, чувствуя, как ткань рвётся с мясом. – Пёс! — кто-то хрипел прямо в ухо. Возможно, он сам.

Стул с грохотом опрокинулся. Синюхаев пытался вырваться, его пальцы вцепились в эполет Ржевского. Тот пытался соперника ударить в лицо. Эмануэль и Голицын еле разняли дерущихся, обтрёпав мундиры и души.

Ржевский хрипло рассмеялся, вытирая окровавленный подбородок: « Доволен?».

Павел I смотрел с портрета с отеческим осуждением.

— Вот и цена нашим высоким идеалам. — произнёс, отряхиваясь, Голицын, —Спорим о смысле бытия, а потом сцепляемся из-за первой попавшейся фрейлины.

— Она не первая попавшаяся! Она единственная и неповторимая, — буркнул Синюхаев.

— Я передам записку завтра утром, — продолжил Голицын, — Слово офицера. Синюхаев, пусть тебе повезёт. Не в таком растрёпанном виде надо приглашать. Мы должны помнить о гордости. Нас, таких разных, свела вместе Россия. И это сильнее любой ссоры. Это наше место.

— Место потеряно, — вздохнул Эмануэль, — у современного человека нет родины.

— Как ты смеешь?! — схватил Эмануэля за грудки Голицын. — А кто же мы тогда?!

— Случайные люди в случайном месте, — ещё глубже вздохнул Эмануэль и мягко снял с себя руки Голицына.

— Все иностранцы — враги России!

— Да что ты, Голицын! — побледнел Синюхаев.

— А кто так не считает — предатель! — возмутился Голицын.

Ржевский потянулся к нему с объятиями, но тот отскочил и опрокинул стол с недопитым и недоеденным. Грохот разнёсся по залу.

— О нет! — вскочил Эмануэль, отбросив стул.

Руки Голицына и Эмануэля выхватили пистолеты. Разбежались по углам.

Два выстрела слились в один. С потолка посыпалась штукатурка. В зале запахло порохом и испуганным потом.

Шляпенко ворвался, сгрёб деньги, оглядел разгром и рявкнул: «Это я вам потом ещё посчитаю. Пустили коней в казарму! Стремена перепутали!».

Он направился к выходу.

Эмануэль вдруг схватился за сердце: «Ох ты! Я ранен. Было забавно, даже не почувствовал».

И неловко упал боком.

Он не шевелился. Но распахнутые глаза смотрели в будущее.

Ржевский упал на колени рядом и рухнул к нему на грудь.

— Да он мёртв! Не дышит! Сердце не бьётся!! — Он приподнялся, схватил безвольную руку Эмануэля и отпустил её. — Друг! Бедный Эмик! За что?

— Надо вызвать лекаря, — прошептал Синюхаев.

— Я всё понял, — вскочил и вскричал Ржевский. — Он мёртв. Я — сын лекаря.

— Это я сын лекаря, извините, — промямлил Синюхаев.

— Ты не в себе. Ты убийца, — подвёл итог Голицын.

Кот подошёл к неподвижному Эмануэлю и ткнулся мордой в руку.

Затем повернул голову к Синюхаеву. Будто говорил: «Не верь».

Кот смотрел на Синюхаева — и в его глазах отразилось будущее. Не его. Не Павла. Не России. Будущее игры.

Шляпенко, стоя у двери, крикнул в темноту: «Петька, Пашка! Геть сюда!».

Два солдата материализовались у трупа. Они появлялись всегда парой, напоминая два резца в одной пасти. Движения их зеркалили, словно они были не людьми, а единым механизмом для переноски приказов и тел.

— Этого — в холодную, — приказал Шляпенко, указывая на Синюхаева.

— А как же труп? — спросил Ржевский.

— Живой может сбежать. Мёртвый — нет. Вот уже конюшня в огне… и никакого овса не хватит, чтоб это потушить. Мы в таком дерьме, что и копытом не отмахаться.

Он направился к выходу: «Пойду писать доклад военному министру».