Леонид ШУР – Не последний император (страница 14)

— Зато весело! — не унимался Ржевский и хитро прищурился. — Скука — вот главный враг России! Лучше разбить стакан, чем свою жизнь.

Голицын швырнул стакан об пол. Осколки брызнули вином.

— Один за всех, — прошипел он, — и пусть все подавятся! Особенно если «все» — это ты, Синюхаев, с твоими стихами про бессмертие. Ты хоть раз в жизни целовал кого-нибудь? Или только перо слюнявишь?

— А может, именно стихоплёты и видят то, что вы, солдафоны, боитесь разглядеть? – сорвалось у Синюхаева.

— Ты думаешь, мы — братья? — Ржевский опрокинул стул, прервав тишину. — Мы — пьяные тени на стене. Нас видят, но не замечают. Мы — шашки. Одна доска. Один конец.

— Или — начало, — тихо добавил Синюхаев, глядя на кота за окном.

— Ты, Синюхаев, с твоими стихами про бессмертие подставил нас! — хмыкнул Эмануэль.

— Я лишь шашка, которую ещё не съели, — огрызнулся Синюхаев. — Но тоже мечтаю пройти в дамки.

— Дамки? — фыркнул Голицын. — Это женщины у трона. А мы — пушечное мясо в бархатных перчатках. Нас запирают и снимают без шума.

— Ржевский с шашкой, Голицын с бутылкой, Синюхаев с пером, — хмыкнул Эмануэль и развёл руками. — А я «один» — с пустым брюхом?

Голицын уронил графин. Звон разнёсся по залу первым громом перед бурей. Ржевский схватил графин — и швырнул его в камин. Вино вспыхнуло грозовым цветком. Все замерли. Потом — рассмеялись. Громко, по-мальчишески. Но смех оборвался, когда из огня вылетела механическая птичка и запела «Чижик-пыжик».

Ржевский поднялся, стукнул по столу и сел.

— Пей, пока не приказали не пить, — сказал Голицын, опрокидывая стакан и вытирая рукавом губы. — Завтра — похороны. Или ссылка. Кто их, чёрт возьми, разберёт. Один за всех, а все — за бутылку. Потому что в Питере дружбу пропить, а не говорить.

Он пролил вино себе на руку. И одёрнул манжет: «Вот гляньте имя. Выжженно. «Анна». Первая жена. Умерла в родах год назад. Я купил бутылку. И с тех пор каждую ночь — тост за неё. Молча. Один. Только боль напоминает, что я жив.»

Ржевский налил себе, выпил и неуместно хохотнул, но быстро заткнулся, осознав сказанное Голицыным. Быстро прикрыл кистью лоб: «Смейся, пока зубы не выбили. Смех — последняя броня. Особенно если ты…».

Он не договорил, ударил ладонью по столу и захохотал так, что люстра качнулась. Остальные поддержали — кто ржал, кто всхлипывал, кто просто тряс плечами, делая вид, что ему весело. Потому что если не смеяться над тем, что тебя завтра, возможно, сошлют в Сибирь, останется только лезть в петлю. А петля, как известно, дисциплину не улучшает.

Синюхаев крепко вцепился за стол, чтобы не упасть от головокружения.

В детстве, когда он плакал от страха перед школой, папа нарисовал на запотевшем окне квадрат и разделил его прямыми на 4 части.

«Вот твоя доска, сынок. Каждый угол — твоя сила. Ты не слаб. Ты просто не знаешь, какая из сил внутри тебя сейчас нужна».

— А почему четыре? — спросил мальчик.

— Потому что, в жизни — четыре главных темы. Запомни:

Шанс — что дано.

Угроза — чего боишься.

Ресурсы — что можешь.

Альтернатива — что выберешь.

За спиной папы тикали старинные часы.

— В часах — двенадцать делений, столько шашек на доске, — сказал папа, глядя на сына. — В сутках – утро, день, вечер и ночь. В году четыре сезона.

Синюхаев ещё не понимал, что эти четыре клетки станут его судьбой. Что каждая— не просто угол, а ловушка, из которой можно выбраться только ценой собственной тени.

В голове крутились вопросы: «Кто я? Где я? Куда бежать?».

Ответы не приходили. Но он знал: если не ответит — умрёт.

Синюхаев очнулся и посмотрел вокруг.

Ржевский что-то рассказывал Эмануэлю и хохотал, точно жизнь — это анекдот, который сам придумал.

Голицын пил, будто вино — это воздух. Потому что в армии нельзя было пить воду — это было «не по уставу».

Синюхаев посмотрел на сослуживцев, как на шашки, которые скоро начнут бить друг друга. Выпил. Поставил стакан на стол в центр.

— Знаете, господа, — сказал он непривычно твёрдо, — мой папа научил меня одному инструменту – «Матрица ШУРА».

Ржевский фыркнул: «Звучит, как высокая математика. Куда уж нам такое понять!».

— Это способ увидеть всё, — не смутившись, продолжил Синюхаев. — Вся жизнь укладывается в четыре угла.

Он макнул палец в вино и начертил на столе квадрат, разделённый крестом на четыре клетки. В каждой поставил букву: Ш, У, Р, А. — Глядите. Четыре вещи, которые есть у каждого. Шанс — то, за что стоит рискнуть. Угроза — то, от чего волосы встают дыбом. Ресурс — то, что у тебя в кулаке, даже когда пусто в кармане. Альтернатива — то, что останется, когда всё рухнет. Вся жизнь помещается в этот квадрат. Всё остальное — суета и пыль.

Все молчали, глядя на влажный рисунок.

— И что? — нарушив тишину, хрипло спросил Голицын. — Как это применить-то?

Синюхаев пожал плечами.

— Я и сам не знаю. Папа говорил: когда не знаешь, что делать, нарисуй эти четыре клетки. Иногда помогает. Иногда — нет. — Он улыбнулся криво, почти виновато. — Но дышать после этого легче.

4.3. Разогрев

— Или убить, — дополнил Голицын.

Ржевский фыркнул, тыча пальцем в рисунок: «Эти квадратики не спасут ни от пули, ни от стали! Только бумага прощает ошибки. А жизнь — она на деньги ставит».

Эмануэль внимательно посмотрел на Синюхаева, как впервые видел его.

— Поручик, а ты... философ.

— Нет, — покачал головой Синюхаев. — Я шашка, которая пытается понять, кто мной управляет.

— В романе Дюма играли в шахматы… — начал Эмануэль.

— Не упоминай ничего иностранного! — рявкнул Голицын. — Так и до революции недалёко.

— Да пошли вы со своей революцией! — хрипло выдал Ржевский, опрокидывая стакан. — Вчера за «Чижика-пыжика» чуть не в кандалы засадили. А я просто напел, как мать пела. Неужто и память теперь под арест? — Он мотнул головой и налил себе ещё, проливая вино на стол.

— Такое заявление, — парировал Эмануэль, затягиваясь трубкой, — раньше при дворе было похлеще любого доноса. Вчера Павел ставил белую шашку на поле Наполеона. Сегодня — бьёт её чёрной.

— Враги России не дремлют! — вдруг выкрикнул Голицын, хлопнув кулаком по столу. — А мы тут карты раскладываем, но вдруг завтра не будет война! Павел хоть и чудак, но защитник. Он не пускает чужое в наше. Не пускает ложь в правду. Не пускает хаос в нашу систему!

— Защитник? — фыркнул Ржевский. — Гусь громко крякает, чтобы скрыть, что боится собственной тени. Настоящая сила молчалива. А он то туда, то сюда!

— Потому что играет против себя, — улыбнулся Эмануэль.

— А кто выигрывает?

— Тот, кто стоит за спиной. И молчит. А сейчас Россия с Францией заключили союз. Потому что императору нельзя быть последовательным. Последовательность — для игры по правилам, — отрезал Голицын.

— Папа говорил, что англичане бесятся, хотели столкнуть Павла с Наполеоном! — сказал тихо Синюхаев, сидевший на углу, словно боясь, что его заметят:

— Вчера он пил за Бонапарта, сегодня приказал сжечь все французские книги. Завтра, может, прикажет сжечь и тех, кто читал.

Синюхаев вздохнул:

— Говорят, жизнь — это книга. Но кто её прочтёт и что мы напишем?

Ржевский вскочил на стул, бутылка с грохотом покатилась по полу.

— Книгу о нашем ураганном веселье! А если бы мы были сюжетами, я бы, наверное, был главной интригой для дамок и непременным источником скандалов! Ха-ха-ха! Поручик Голицын, налейте вина!

Голицын покачал головой: «Тебе бы лишь забавы. Настоящая жизнь требует подвигов, служения Отечеству. Только в этом смысл.»

Все выпили молча и не чокаясь.