— Не здоров, — отвечал Бенкендорф. — Лекарь его выхаживает.
— Выпьем за здоровье всероссийского самодержца, — сказал лорд Чарльз, и в его голосе зазвучало нечто большее, чем тост.
Они чокнулись и проглотили шампанское.
Мелецкий прошептал: «Пусть девятнадцатый век будет милосерднее к России.
А его величество… наконец, обретёт покой».
3.4. Аракчеев против Синюхаева
Все вышли, Аракчеев остался.
— Докладывай, — сказал он, напоминая голосом скрипение ржавых петель. — Но не о пустяках. Я ненавижу пустяки. Они, как моль, проедают сукно империи.
Синюхаев в углу выдохнул и сказал первое, что пришло в голову, — не рапорт, а правду: «Я боюсь, что меня забудут. Или сотрут. И не знаю, что страшнее».
— Страх — это ресурс, поручик. Главное — направить его в нужное русло. Как воду на мельницу. Или на вражеские укрепления. Система не терпит пустоты. Но обожает призраков. Они безупречны. Не едят, не пьют, не требуют жалования. Не предают. Они просто исполняют приказ. Хочешь стать призраком, поручик?»
Синюхаев молча кивнул.
— Неверно. Ты уже им стал. Теперь нужно научиться этим пользоваться.
Аракчеев, морщась, помассировал левой рукой сердце под мундиром.
Кивнул, помрачнел, правой рукой достал пистолет, направил на Синюхаева и тщательно прицелился, зажмурив левый глаз.
— Ну что, невидимка, — пробасил он, — думал, спрячешься? Вот тебе сон.
Палец на курке указал вперёд и вернулся. Взгляд неотвратимый.
Синюхаев не зажмурился. Смотрел в тёмное отверстие, ожидая пулю, как чижика-пыжика от фотографа.
Ледяное дуло упёрлось поручику в лоб. Синюхаев не мог пошевелиться, но опустил взгляд на ствол. Уголки его губ дёрнулись в чём-то похожем на улыбку.
Он знал: если Аракчеев выстрелит, не убьёт. Признается, что боится.
На столе между ними появился чёрный кот. Он не смотрел ни на пистолет, ни на Синюхаева. Он смотрел на Аракчеева — прямо в ту точку, где у человека должно быть сердце, но давно уже остался только устав.
Аракчеев дёрнулся, медленно опустил пистолет и отвернулся, потому что впервые в жизни проиграл без боя.
На столе появился гусь. Он клюнул шампанское из рюмки Аракчеева. «Ты считаешь деньги? Я считаю души. Твоя — на моём счету.»
— Гусь хлопает крыльями — к морозу, — вспомнил народную примету Синюхаев.
Аракчеев посмотрел на гуся и тихо спросил: «Вы думаете, я люблю считать пуговицы? Ненавижу. Но таков способ выжить. В этой системе. Где каждый — волком готов сожрать другого. Я выбираю порядок. Потому что хаос... хаос нас всех съест. Даже меня.»
Военный министр резко обернулся и схватил поручика за рукав: «Завтра в три ночи проверь третий батальон. Найди генерала Стоянова. Он должен быть мёртв. Или жив. Я не знаю. Но ты доложишь, что он есть. Или нет. И я тебе поверю».
Синюхаев молча кивнул. Вот оно. Первый приказ человеку, которого нет.
3.5. Почти пробуждение
Синюхаев вырвался из сна, задыхаясь. На языке – имя «Киже». За окном – тьма. Игра не ждёт.
Эликсир горел не в желудке — он горел в памяти. На лице — пот. В горле — привкус железа. Сон кончился. А игра — нет.
Синюхаев хотел сказать Аракчееву, тому, что во сне: «Ты боишься меня. Потому что я — твоя ошибка. Ошибка, которая имеет имя и смотрит тебе в глаза».
Синюхаев сел на кровати и сглотнул, будто в горле застрял кусок хлеба. Пальцы впились в край стола.
— Я просто боюсь сказать «нет». Но сегодня я скажу.
И голос дрогнул — не от страха.
От усталости быть собой.
Он снова лёг и заснул.
В каждом сне скрывался один и тот же человек — его папа. Тенью за портретом.
Папа положил руку на плечо Павла на портрете.
Пальцы дрожали — не от страха. От подагры. Стареют даже тени.
Лицо Павла растаяло, словно восковое. Под ним проявилась кошачья морда.
И в каждом сне — одно и то же: власть рушится не из-за пустяка.
Не из-за чижика-пыжика. А из-за того, кто его подбросил.
А за всем этим — болезнь. Неважное самочувствие. Лекарь, который «выхаживает». Его снадобья пахли пеплом и луной. А в банке с мазью — коготь чёрного кота. Для памяти.
_________________________________________________________________________
Синюхаев проснулся с криком и вкусом пудры на губах, смешанным с кровью. Встал. Подошёл к окну. Мосты вздымались рёбрами древнего льва.
Но Синюхаев знал, что сны — это приказы. От того, кто управляет игрой. И ты — его любимая шашка. А шашки не выбирают. Они остаются теми же. Или падают. Или прорываются в дамки. Сны — это предупреждение. Или — приглашение.
А кот — тот, кто решает, чей приказ выполнить.
Сны не уходили. Они оставались отпечатками пальцев на стекле.
Он пил эликсир, думая, что делает выбор. Но выбор был иллюзией. Ему лишь позволили почувствовать вкус свободы воли, прежде чем запихнуть в пасть машины. Самый искусный игрок — тот, кто заставляет шашку поверить, что это она решает исход игры.
_________________________________________________________________________
Новый сон нахлынул новой волной, смывая остатки реальности.
Синюхаев не спал — он видел.
Перед ним, выжженная на внутреннем веке, возникла карта его судьбы.
Матрица ШУРА. Четыре угла.
В одном лежал его шарф, извивающийся змеёй.
В другом – зловеще поблёскивала табакерка Ржевского, и с каждым её вздохом по комнате разливался запах серы.
В третьем – покоилась шашка Голицына, и по лезвию струилась кровь.
А в четвёртом – лежал перстень Эмануэля, расчётливо указывающий путь в никуда.
«Примени это, — настаивал голос папы. — Не в политике. В жизни. И ты увидишь ходы, которых не видят другие».
Синюхаев проснулся с этим знанием, выжженным в сознании.
Это был не бред. Это была инструкция к реальности.
На подушке — три кошачьих волоса. Отметина. Он знал: кот видел всё.
Сны не снятся. Их назначают. И он — тот, кого назначили.
Оказался сон тревожным?
Там пророчества не жди.
Сон – эмоции о прошлом.
