Леонид ШУР – Не последний император (страница 7)
Синюхаев потянулся к перу: «Напишу отказ. Маму надо слушать».
Кот прыгнул и бросил перо на пол. Перо улетело под кровать. Синюхаев замер, затем, не глядя на кота,
Пробило семь ударов часов. Семь шансов передумать.
Он вскочил. Застегнул пуговицы — одну за другой, будто клятвы.
Швырнул записку на стол— словно хотел от неё избавиться.
Поднял — словно она сама его звала. «Пойду — сотрут. Не пойду — сотру сам.»
Спрятал в карман мундира — словно запечатал свою судьбу.
Пригладил волосы. — Или пойду.
Выпрямился. Стало легче дышать. Он не выбрал. Он подчинился. Тому, что внутри.
Вспомнил учителя из гимназии. Того, кто сказал: «Ты пишешь не для славы. Ты пишешь, потому что иначе задохнёшься». Тогда он не понял. Теперь — понял.
Если не пойдёт — задохнётся. Если пойдёт — умрёт.
Но ждать вечно — нельзя. Выбор был не между жизнью и смертью.
Выбор был между существованием и попыткой стать кем-то.
Он не знал, кем станет. Но прежний Синюхаев умер. Утонул в луже собственного страха.
Кот на подоконнике вдруг щёлкнул когтем по стеклу. Будто отсчитывал последний шанс. Синюхаев вздрогнул. Это был не просто выбор: пойти или не пойти.
Это был выбор: остаться Синюхаевым-тенью или стать Синюхаевым-ходом.
Даже если этот ход вел в бездну.
Посмотрел в зеркало. Лицо в отражении было бледным, испуганным. Он скривил губы — попытка улыбки. Затем нахмурился — гримаса решимости. Потом — пустота. Как у актёра, репетирующего свою роль перед выходом на сцену. За его спиной — тик-так, тик-так — отсчитывали секунды старинные часы.
Синюхаев потянулся к шарфу. Папа велел завязывать узлом внутрь — прятать.
— А я хочу, чтобы меня видели.
Он оставил узел развязанным — нарочно. Не стал выпрямляться. Просто сказал: «Я иду».
И сделал шаг. Первый за всю жизнь. И пошёл. Не к успеху. Не к женщине. К себе.
А за окном снова лаял пёс, и где-то далеко звенел бубенец на санях.
Чёрный кот ждал именно этого момента. Именно этого человека. Кот не мяукнул. Не двинулся. Наблюдал за выходом Синюхаева. В глазах кота отражалось будущее. Дверь захлопнулась. Кот моргнул — впервые за день. Ход. Первый из многих. Кот не смотрел вслед. Он уже знал: Синюхаев вернётся победителем
В тот день, когда решишь, что жизнь кончена — она только начинается.
Конец — это всегда чужое начало.
Шашки слушают дамок, чтобы исполнять приказы.
Страх — не слабость. Страх — карта. А карта — путь. Главное — не стоять на месте.
Страх был его топливом. А топливо, как известно, имеет свойство воспламеняться.
Он шёл, и ему казалось, что он не отбрасывает тени. Он был пустой клеткой на доске, и в этом таилась странная, невероятная сила. Сила, которая могла либо сотворить его, либо стереть в порошок. И он еще не знал, что из этого страшнее
Он мысленно расставил четыре клетки.
Шанс — выйти за дверь — манил.
Угроза — навсегда остаться в клетке собственного страха — душила.
Ресурс — пустота, в которой можно стать кем угодно — пугал.
Альтернатива — сгнить в долгах и несбывшихся мечтах — была невыносима.
ГЛАВА 2. МАДАМ ЖЕРЕБЦОФФ и СУНДУКОВА
Первый ход на чужой половине
Локация: Английская набережная, дом 11.
Свидетель: Розовый конверт.
О чём эта глава? Он выпьет эликсир и станет всем. Или никем.
Сны становятся реальнее жизни. Но цена за ясность — его собственная душа.
2.1. Петербург
Это был не город, а идея, высеченная в камне на болотах. Гигантский часовой механизм, где люди были шестерёнками, а их судьбы — пружинами. Улицы сходились в линейки строками указов. Фасады дворцов за каменными гримасами скрывали труху несбыточных обещаний. Граждане непрестанно строчили доносы императору, в стены были вделаны глаза и уши. Шёпот в Зимнем Дворце подхватывал ледяной ветер Финского залива, эхо отзывалось в каземате Петропавловской крепости.
Петербург ворочался в лихорадочном сне, мокрой брусчатой впитывая шаги заговорщиков, чтобы потом их сбросить в ледяные воды каналов. Город всасывал души, и Синюхаев чувствовал, как трясина подступает к его горлу. Шпоры цеплялись за чугунные решётки мостов, в Неве тонули последние следы надежды. Фасады домов на Английской набережной, словно застывшие и гладкие щеки покойника, красил румянами закат. На шпиле Петропавловского собора барахталась душа империи. Как золотая бабочка на булавке в коллекции аурелиана.
2.2. Мадам Жеребцофф
Переступив порог дома мадам Жеребцофф, Синюхаев ощутил границу.
Он сделал первый ход на чужой половине доски.
Парадная — с бронзовыми ручками в виде львиных голов.
Пахло воском и дорогими духами. Тёмный зал прорезали блики свечей — остатки человеческого тепла, пытавшегося противостоять враждебному миру за стенами.
Мраморная лестница, ступени отполированы до зеркального блеска.
Потолочные розетки с позолотой, свежей, как утреннее солнце.
Над камином портрет императора. Взгляд не добр и не зол — он оценивал.
Будто уже знал, кто войдёт, и что с ним станет.
В кресле, словно на троне, восседала мадам Жеребцофф. Она была похожа на статую языческой богини, которую слишком добросовестно откормили к жертвоприношению. Розовый пеньюар обтягивал её так плотно, что, казалось, вот-вот лопнет не шов, а сама плоть. В одной руке карты, в другой — рюмка. Показала Синюхаеву в улыбке все зубы так, что у него внутри всё похолодело.
Мадам пальцами рассыпала искры, чтоб мужчины вокруг загорались, как сухие щепки. За спиной дрожало зеркало, пряча тень другого Петербурга — где дороги вели в Рим сквозь Венецию, а каналы пели баркаролы на языке забытых снов.
Она посмотрела — долго.
Его мысли вывернулись наизнанку, стали голыми и беззащитными.
Она жестом предложила ему сесть и выпить розовый чай.
— Многие ставят дома бюсты императора, — сказала хозяйка, небрежно поправляя пеньюар и бросая быстрый взгляд на портрет Павла, — а у меня дома только два бюста — задний и передний! Один — для гостей, другой — для предателей. Какой изволите, поручик?
Она заржала — громко, вызывающе, совсем как лошадь. Синюхаев дёрнулся. В детстве его лягнул пони в зоопарке, и с тех пор лошадиный смех действовал на него хуже любого окрика. Он не краснел от стыда — он бледнел от ужаса. Поэтому и уставился в пол — боялся, что она сейчас лягнёт.
Мадам Жеребцофф довольно хмыкнула, оценив эффект.
— Да ладно, поручик, — прочитала его мысли хозяйка, — искусство должно быть ближе к жизни!
Она встала. Подошла к камину, показывая себя во всей красе, вынула из кармана чёрный платок с вышитым белым гусем. Протёрла стекло. Не от пыли. От отпечатка пальца — чужого. Бросила платок в огонь. Пламя вспыхнуло, пожрало гуся за секунду. Она не отводила взгляда. Улыбнулась уголками губ.
Киже понял: она не женщина. Она — другая система. Которая не прощает.
— Даже любовь сгорает. Главное — уметь воскресать. А Вы в огне не горите, в воде не тонете? Или только боитесь? А чего больше стальной шашки или пули?