Леонид ШУР – Не последний император (страница 6)

Но печально молчала икона.

Отвечала презрительно нам тишина –

Недостойным, пустым, лицемерным.

Наверху – чистота, а внизу – грязь одна,

А спасенье – в себе лишь, наверно.

Мало жертв мы приносим духовным богам –

Справедливости, Чести и Правде,

Слишком жадны к деньгам, беспощадны к врагам

И завистливы к первым средь равных.

Зря даяний мы жаждем, зря рвемся к весам:

Нищей совести боги не внемлют!

Воздеваю я руки к святым небесам

И роняю на грешную землю.

Медленно порвал листок со стихами и бросил его в камин. Пламя лизнуло бумагу, пепел упал. Синюхаев не шевелился.

Не то. Не боль, а поза. Настоящего отчаяния в них не было. Только страх его потрогать.

1.4. Вечер в офицерском клубе

Закрыл глаза. Вспомнил – вчера пили лафит, клялись в верности императору, резали ладони шашками по древней традиции. Он не резал. Он приложил ладонь к чужой крови — и этого хватило, чтобы его сочли своим. Он не был своим. Он был тенью. А тени не клянутся.

После баловались в шашки. Проиграл всем. Голицыну, Эмануэлю, Ржевскому. Не потому что не умел. А потому что не верил, что имеет право выигрывать. Победа требовала уверенности. Её не было.

Это была Академия Шашек Суворова, где партии решали не честь, а судьбу. «Побеждает не сильнейший, а первый сделавший ход», — гремел голос Суворова. «Штык — продолжение мысли офицера», — вторили курсанты.

«Шашка — это сжатая судьба», — доносилось из теней.

Суворов не подчинялся уставу — и побеждал любой ценой. «Меньше слов! Больше дел!» — его девиз.

Курсанты играли не за выпивку, а на память: кто первым сдастся — тот сбит с доски.

Открыл глаза, закрыл. В прошлую ночь, когда они впервые вместе напились до забвения, каждый из них впервые увидел в другом не сослуживца, а зеркало собственного падения.

Ржевский опрокинул стол. Голицын схватил графин. Эмануэль — нож.

Синюхаев — шарф. Драка началась. У Ржевского из кармана выпала табакерка.

Эмануэль поднял её и вернул Ржевскому. На миг их взгляды сошлись — без слов, без злобы. Вино лилось. Стекло хрустело. Шарф душил. Так закончилась предыдущая встреча. Вспомнился и ротмистр, его матерное предупреждение — первое и последнее для всех.

Тошнило. Во рту — привкус вчерашнего лафита. Голова раскалывалась. Он поклялся себе больше не пить — в очередной раз. Но понимал, что это ложь. В Петербурге трезвость была роскошью, которую он не мог себе позволить. Питьё было единственным способом заставить дрожащие руки успокоиться, а совесть — замолчать.

1.5. Приглашение

Шорох у двери — лёгкий, почти неуловимый. Он обернулся. Половицы заскрипели под ногами. На полу — розовый конверт.

Он знал: если прочтёт записку — исчезнет. Если не прочтёт — исчезнет другой.

Он подошёл к зеркалу. Бледное, испуганное отражение. «Трус», — прошептал он и понял: выбор — это не между риском и безопасностью. Выбор — между жизнью, которую за тебя выбрали другие, и своей собственной, какой бы страшной она ни была.

Он закрыл глаза, открыл и не увидел своего лица. Он увидел чистый лист. И этот лист был страшнее любой маски. На него можно было написать что угодно. Или ничего.

Лист потемнел и превратился в тень.

— Я прочту, — сказал он тени в зеркале. Сделал шаг. Первый за всю жизнь — не от страха, а к себе.

Понюхал – «Кёльнская вода». Внутри — записка: «Дорогой поручик, жду сегодня в 8 вечера. Мадам Жеребцофф.

P.S. Вы — валет треф. А значит, успех!

Английская Набережная, дом 11».

Прочитал трижды. Один раз — как приказ. Второй — как ловушку. Третий — как шанс.

Интересно, кто такая мадам Жеребцофф, зачем зовёт.

Возможно, это его начало.

Фраза «валет треф» задела. Это был не комплимент. Это была метка. Карта. Символ. Он — не человек. Он — знак. Успеха. Чужого ожидания.

Его тянуло к зеркалу — последнему, кто видел его прежним; угнетала мысль о том, что рубашка под мундиром — единственное, что ещё не принадлежит чужой воле.

Подошёл к окну. Увидел, что по улице уходит женщина в светлом. Быстро. Бесшумно. Как сон, который не оставляет следа. Не успел её разглядеть. Но почувствовал — это она. Та, кто оставила записку. Хотел окликнуть. Не окликнул.

Что-то внутри шевельнулось. Не решимость. Не страх. Что-то между. Предчувствие. Ощущение, что сегодняшний вечер изменит всё. Или не изменит — и тогда он останется здесь навсегда, в этой тишине, с этим лаем, с этой запиской…

— Я не пойду, — сказал он. Голос дрогнул, как струна, натянутая до предела и готовая лопнуть от малейшего дуновения. Ведь могут стереть. А если не пойду — сотру сам. Нет. Да. Нет.

В ответ раздалось громкое презрительное «Мяу!». Кот — приказал.

Вспомнил себя семилетним. Мама укрывала его своим платком, когда за окном гремела гроза. Платок пах лавандой и тёплыми пирогами. Она гладила его по голове, и тогда страх отступал. Потом мама умерла. Платок исчез. А гроза осталась. Только теперь она гремела не за окном, а внутри, в груди. И укрыться от неё было уже нечем.

Мама, уже больная, шептала ему, держа за руку: «Не выходи из комнаты – совершишь ошибку, за дверью чужие. Смотрят, замечают, не туда посылают». Он спрятался в платяной шкаф, среди пальто, и просидел там до вечера, боясь дышать. Задыхаясь.

Вечером невысокий седой папа с глазами, видевшими всё и разуверившимися во всём,папа сказал: «Ты — синюха. Трава, что спасает, когда всё потеряно. Не прячься. Действуй.».

Кухня. Пахло чаем и свежим хлебом. Папа расставил шашки.

— Ходи. От тебя зависит, станет ли этот ход — легендой, — сказал. — Не бойся. Даже если проиграешь — ты всё равно мой сын.

Мальчик дрожал. Боялся сделать не так.

— А если я… никогда не стану тем, кого заметят?

Папа погладил его по голове.

— Заметят не за не за громкость, а за честность.

Смотри. — Он коснулся шашки. — Эта доска — целый мир. Четыре угла — четыре силы, которые управляют твоей жизнью.

Запомни, сынок, в жизни всегда есть четыре ветра.

Один дует в спину — это шанс.

Другой бьёт в лицо — это угроза.

Третий — это то, что у тебя в парусах, твой ресурс.

А четвёртый... четвёртый зовёт в сторону, на другую дорогу.

И самый трудный выбор — понять, какому ветру подставить плечо

— А что такое игра в шашки?

— Каждый хочет победить. Но для этого... — Отец взял сына за руку и вместе с ним передвинул шашку на последний ряд, перевернув её. — ...нужно дойти до самого края. Пройти всё поле. Иногда ценой других. Понимаешь?

Мальчик не понял до конца. Но запомнил. Запомнил навсегда.