В и т а л и й (резким движением заставляет его сесть). А ты что смотрел? Сам каждый день прикладывался к сивушной чаше. А расплачивается Зинаида.
А л е к с е й (отмахнулся). Да нет, не забрали ее. Как раз накануне вдребезги разнес аппарат. Ревела белугой… Тут милиция и нагрянула… Ан в сарае ничего нет. Зинка воображает, что я заранее про обыск узнал. Одно твердит: «Спасибо, спасибо, Лешенька!» И опять в рев… (После паузы.) Жалею, что выбросил аппарат. Пусть бы нас всех забрали!
В и т а л и й. Остальные хозяева тоже успели все поломать и выбросить?
А л е к с е й (хмуро). Кто как.
В и т а л и й. Словом, ты в передовых. Не мог мне раньше сказать? Вместе подумали бы, как его прижать к ногтю.
А л е к с е й. Вместе! Ты же ему простил Тамару…
В и т а л и й. Мы не в каменном веке — глушить соперника кирпичом.
А л е к с е й. В каменном веке, я слышал, кирпичей еще не фабриковали.
В и т а л и й. Тоже верно. (Снимает трубку.) Барышня, двадцать два, два нуля… Я подожду. (Держит трубку около уха.)
А л е к с е й (возбужденно). Знаешь, что этот стервец советовал? «У тебя, говорит, есть полная возможность через год-два с гордостью про себя сказать: «Я советский кулак!» — «Как ты, — говорю, — совбуржуй?» А он: «Забыл, за что боролся в Кронштадте?» Слышишь? Нет, слышишь? Все с усмешечкой… И ты за этого провокатора заступаешься!
В и т а л и й (в телефонную трубку). Больница Склифосовского? Товарищ дежурный, сегодня к вам привезли гражданина Пескова… Да, Георгий Иванович… тридцать пять лет… (Слушает.) Так. Сотрясение мозга… Состояние тяжелое? (Слушает.) Что, что? Просил вызвать милиционера?.. (Оглянулся на Алексея.) Так… (Слушает.) Не похоже, что бредит?.. Нет, это говорят как раз с мыловаренного… Спасибо. (Повесил трубку.) Алеша, ступай и скажи Грише-чистенькому, чтобы выдал тебе совок, метлу и показал, где зола. Будешь посыпать двор. Песков пожаловался на гололед, сказал, что упал и расшибся. Штрафовать, говорит, их к чертовой бабушке!.. Как тебе нравится это великодушие?
А л е к с е й. Выйдет из больницы — добью.
В и т а л и й. Не надоело?
А л е к с е й. Скажи, пожалуйста, он меня простил! Фарисей! Умильное рыло!.. Я… я его не прощаю!.. Витя, если не хочешь, чтобы я его добивал, звони в милицию.
В и т а л и й. Это еще зачем?
А л е к с е й. Сообщи, что классового врага и супостата Георгия Пескова звезданул бывший матрос, а ныне рядовой середняк Алексей Козулин!
В и т а л и й. Леха, не дури. В прошлом году я сам, как ты знаешь, ломился в юродивые: «Пропустите, я красный партизан-эпилептик!» Считал, что после военных геройств сразу получим готовый коммунизм… Оказалось, надо его еще горбом заработать.
А л е к с е й (не слушая). Звони, говорю, не то…
Телефонный звонок.
В и т а л и й (взял трубку). Да, Гриша. (Слушает.) Ты окончательно решил? Ну что ж, поставим вместо тебя дядю Сашу. (Повесил трубку.) Еще один жаждущий отдаться в руки правосудия. (Надевает шинель.) Нет, нет, идем со мной. Лошадь-то накормил? Через час отправляемся по следам твоего супостата. Не веришь? Зря.
Алексей нехотя идет за ним к двери.
З а т е м н е н и е.
Вечер. Л а р и с а М и х а й л о в н а сидит рядом с м о л о д е н ь к о й у ч е н и ц е й, которая разучивает на рояле этюды Черни. А н ю т а печатает на машинке, стоящей на обеденном столе рядом с чайником. В результате получается малоприятная для уха звуковая смесь.
Л а р и с а М и х а й л о в н а. Свободнее правую кисть. Ошибка. Повторите, пожалуйста, этот такт… Нет, Лолла, будьте добры с начала…
А н ю т а (изнемогая). Вы скоро кончите?
Л а р и с а М и х а й л о в н а. Сейчас, сейчас, Анюточка… (Смотрит на часы.) Боже мой, неужели и сегодня не вернется? В старой, худой шинели, в такой мороз!.. Лоллочка, я вас жду послезавтра. Повторите пятнадцатый и шестнадцатый этюды и начните разучивать сонатину. Хорошо?
Л о л л а (порывисто повернулась вместе со стулом). Лариса Михайловна, можно я у вас посижу? Дома так скучно…
А н ю т а. А у нас весело?
Л о л л а. Все-таки разнообразие. Например, я вашего брата еще не видела…
Л а р и с а М и х а й л о в н а. Конечно, Лоллочка, оставайтесь. Дать вам книжку?
Л о л л а. Я так посижу. Для мебели.
Л а р и с а М и х а й л о в н а. Не поняла…
Л о л л а. Когда человек в комнате не очень нужен, говорят: «Он для мебели».
В прихожей звонят. Анюта идет открывать.
Л а р и с а М и х а й л о в н а (радостно). Витюша! (Бежит к двери.)
Входят А н ю т а и т е т я Н а д я. Тетя Надя замотана платком, в валенках, в полушубке. Лицо не то озябшее, не то заплаканное.
Надюша, какими судьбами! Здравствуй! Ты одна?
Т е т я Н а д я. Лара, можно мне у вас немного пожить? Пока подыщу комнату…
А н ю т а. Тетя Надя, конечно… но что случилось?
Т е т я Н а д я. Больше я не могу! Это какая-то холодная машина… перемалывает своих, чужих — ему все равно! На днях выгнал сына… Я понимаю, парень паршивый, что-то натворил в городе, но просто сказать ему: «Убирайся! Довольно я с тобой цацкался. Останешься — сдам в милицию…» Анатолий, конечно, убрался, а когда я о нем заговорила, так этот зверюга… (Расстегнула полушубок, отвернула ворот кофты.) Смотрите, чуть не задушил…
Л о л л а. Как интересно! А у нас папа все только жалуется на налоги…
А н ю т а. Лолла, идите домой.
Л о л л а. Нет. (Села в угол.) Родного брата вы тоже погнали бы?
Л а р и с а М и х а й л о в н а. Надюша, ты голодна. Раздевайся, садись к столу.
Т е т я Н а д я. По правде сказать, я хотела бы лечь. Не спала две… нет, три ночи. Сразу к вам не пошла, кочевала по вокзалам…
Л а р и с а М и х а й л о в н а. Боже мой! (Хлопочет.) Где тебе удобнее — на Анютиной, на моей кровати?
Т е т я Н а д я (стаскивая полушубок, валенки, толстые шерстяные чулки). Пока в поездах ездила, хоть через ночь спала. Черт с ним, не подохну… опять поступлю в проводники… Лара, а ты разве уже не служишь?
Л а р и с а М и х а й л о в н а (грустно). Да, Надюша, меня сократили… там играет теперь секстет домр. Но ничего, Георгий Иванович мне рекомендовал ученицу… Надюша, ты спишь?
Та не отвечает.
Спит…
Л о л л а. Муж не явится ее душить?
Л а р и с а М и х а й л о в н а. Тихо, Лоллочка, пусть тетя Надя поспит… (Беспокойно.) Анюточка, кто-то за дверью шуршит!..
А н ю т а. Не слышу. (Однако идет и открывает дверь.)
На пороге м у ж ч и н а в романовском полушубке, в белых бурках и каракулевой высокой шапке.
И л ь я Н и к а н о р ы ч (снимает шапку). Мое почтение. (Равнодушно скользнул взглядом по спящей жене.) Виталий Павлович дома?
Л а р и с а М и х а й л о в н а (растерянно). Нет, Витюша в отъезде… ждем… А Надюша устала, прилегла… Да вы снимайте шубу… Давно из деревни?
И л ь я Н и к а н о р ы ч (надел шапку). Сегодня. Завтра загляну.
Л а р и с а М и х а й л о в н а (нерешительно). Надюше что-нибудь передать?
А н ю т а. Мама!
И л ь я Н и к а н о р ы ч (усмехнулся). Пускай отдыхает. (Пошел к двери.)
Дверь открылась. Появляется В и т а л и й.
Л а р и с а М и х а й л о в н а (радостно). Витюшенька! Не замерз?
В и т а л и й (весело ее обнимает). Видишь, как меня упаковали! (Ласково кивает сестре.) Вы все здоровы? (Снимает тулуп и шинель.) Батюшки, сколько людей, какой почет!.. А это что за девчушка?
Л о л л а (вдруг делает реверанс). Лолла. Можно мне на вас посмотреть… минут двадцать?
В и т а л и й. Хоть два часа, девочка. (К мельнику.) Илья Никанорыч, как удачно! А я вас хотел спросить — по какой цене пойдет постное масло?
