Леонид Рахманов – Чёт-нечет (страница 97)
Т е т я Н а д я. А что такое Анюта?
Л а р и с а М и х а й л о в н а
Т е т я Н а д я
Л а р и с а М и х а й л о в н а
Т е т я Н а д я. Лара, а ты меня удивила. Рассуждения, прямо скажу, туманные… но что-то в них есть.
Л а р и с а М и х а й л о в н а
Т е т я Н а д я. Ну почему? Скорее, устами младенца…
Л а р и с а М и х а й л о в н а
В и т а л и й
Л о л л а
В и т а л и й. Мало ли… Зато волевая. Думаешь я способный? И — раз! И — два.
ВОСПОМИНАНИЯ
1
СОЛОМЕННАЯ СТОРОЖКА
Зимой 1948—49 года я часто бывал в Москве. Жил в Большом Афанасьевском переулке (нынче улица Мясковского), в нижнем его конце, ближе к Кропоткинским воротам. День я обычно проводил так. Утром шел к станции «Дворец Советов» и ехал в метро до площади Дзержинского; подле магазина «Детский мир» садился в троллейбус № 3 и доезжал до кольца; на Хуторской улице пересаживался в 1-й или 51-й трамвай и с этой минуты уже начинал нетерпеливо считать остановки, их было восемь: Бутырская застава, Научный городок, Соломенная сторожка, Райсовет, Красностуденческий проезд, Опытное поле, Пасечное поле и, наконец, Тимирязевская академия. В Тимирязевке я проводил иногда целый день.
Чем же я там занимался? Министерство сельского хозяйства заказало киностудии «Леннаучфильм» картину о знаменитом почвоведе Василии Робертовиче Вильямсе — к десятилетию со дня его смерти. Сценарий для фильма я написал, министерство его одобрило, студия приняла к постановке… Увы, к тому времени в газете «Правда» появилась большая, на две полосы, статья академика Т. Д. Лысенко, где он подверг строгой критике некоторые положения агрономического учения Вильямса, — и фильм «Старший агроном Советского Союза» не осуществился.
Но тут оказалось, что за минувший год я так увлекся личностью Вильямса, что продолжал собирать о нем биографические сведения. Встречался и разговаривал с самыми разными людьми, хорошо его знавшими, — от известных профессоров до уборщиц. В результате передо мной возникла любопытнейшая фигура, о которой мне хочется сейчас (лучше поздно, чем никогда!) рассказать хоть немного. Признаюсь, когда-то хотел я о Василии Робертовиче написать целую книгу, — теперь уже не успею, да и накопилось много литературных долгов… Судьба Вильямса не проста, и еще неизвестно, так ли я написал бы о нем тогда, почти сорок лет назад, как думаю о нем теперь. Думаю, разумеется, независимо от того, сознательно нынче замалчивают Вильямса или просто о нем подзабыли… На взгляд некоторых, он вообще зловещая фигура, если вспомнить его иные резкие выступления.
А вот в записанных мною в конце сороковых годов воспоминаниях влюбленных в него сотрудников он совсем другой. Как мог бы дурной человек внушить любовь к себе десяткам, сотням очень разных людей, оставить по себе такую добрую память? А его необыкновенная работоспособность, даже когда он был уже тяжело болен. Как складывается отношение окружающих к такому противоречивому человеку? Может быть, это и есть самое интересное. Прощают они или не видят его нетерпимости? Считают страстной прямотой во имя науки? Сами вовлечены в эти страсти, будучи тоже неплохими людьми?
Да, надо доискаться правды в случае с Василием Робертовичем.
Начну с эпиграфа, который я хотел предпослать книге. Не надо думать, что его смысл и слог должны были придать моему повествованию иронический, а то и сатирический характер. Просто мне тогда представлялось, что, будь жив Вильямс, ценивший, любивший шутку, ему понравились бы эти слова, тем более что они были взяты из столь неожиданного для его науки источника:
«…Почва была капризна и производила все, за исключением того, что сеял мудрый агроном; роскошные плевелы указывали на то, что влаги достаточно; изобилие папоротника — на то, что черноземный слой глубок; разрослась крапива, напоминая, что некогда почва хорошо удобрялась; глубокие борозды, попадавшиеся в самых недоступных для плуга местах, служили доказательством, что земля недавно обрабатывалась… Но напрасно бедный Триптолем применял всевозможные способы обработки, чтобы получить хоть какой-нибудь урожай».
Затем хочется мне, пусть с опозданием, поблагодарить одну из преданнейших учениц Василия Робертовича — Наталью Петровну Колпенскую, — как бы посвятив ей этот запоздалый очерк. Как сейчас слышу легкий стук ее каблучков, когда она, накинув на себя шубку, водила меня из корпуса в корпус здания Тимирязевки, неутомимо знакомя с сотрудниками и учениками Вильямса. Наталья Петровна, как и Василий Робертович, обладала чувством юмора, что значительно облегчило мне знакомство и общение с ее сослуживцами. Устные воспоминания их о своем учителе я старался записывать как можно точнее, детальнее, что было для меня далеко не просто: магнитофонов в ту пору еще не водилось, а стенографии я не знаю.
Я немало сейчас колебался — чье воспоминание поместить первым, и остановился на самом длинном. Оно принадлежит профессору Михаилу Григорьевичу Чижевскому и похоже скорее на его биографию, впрочем тесно связанную с Тимирязевской академией и лично с Василием Робертовичем Вильямсом. Записана она мною как очерк, в котором Чижевский говорит о себе в третьем лице. Текст несколько суховат, а в отдельных местах явно тенденциозен — там, где дело касается враждебной Чижевскому реакционной профессуры двадцатых годов или противников учения Вильямса в тридцатые годы, но все-таки достаточно достоверен и основателен.
Остальные воспоминания так или иначе дополняют этот большой очерк, дорисовывают портрет Василия Робертовича, знакомят нас и с его домашним бытом.
Профессор Чижевский Михаил Григорьевич. Директор Почвенно-агрономической станции. При жизни В. Р. Вильямса — замдиректора.
М. Г. Чижевский, рабочий из Гомеля, приехал в 1919 году в Москву. Он был в шинели, только что демобилизовался, Москва встретила его голодом, мерзлой брюквой вместо хлеба, пустыми квартирами в инее, в которые можно было без помехи зайти и не найти там ни крошки съестного.
Чижевский поступил в Петровскую сельскохозяйственную академию, которая как раз в те годы в значительной степени меняла свой учащийся состав. В академию пришло пять тысяч новых студентов — рабочие, сыновья сельских учителей, пастухи, батраки. Сразу же начались битвы со старым студенчеством, принадлежащим к привилегированным классам. На первых порах эти битвы кончились победой реакционного, или, как его называли, белогвардейского, студенчества. Представители его завоевали большинство в Исполбюро, что имело значение и для составления учебных планов, и для распределения стипендий, и пр. Кроме того, представители Исполбюро входили в Правление академии.
Пролетарское студенчество победило только через три года, в 1921—22 гг. Именно тогда было выбрано свое Исполбюро.
Стычки с «белогвардейцами» переходили иной раз в потасовки. Страсти разгорались главным образом на собраниях. Однажды «белогвардейцев» выгнали из химической лаборатории. Наряду с этим, конечно, велась и серьезная работа, связанная как с учебой, так и с самоуправлением академии. Пролетарские студенты встречались с Вильямсом и всегда получали от него ободрение, советы, помощь.
В 1922 году Вильямса выдвинули в руководство академии. Вильямс начал ожесточенную борьбу с реакционными силами академии. В лекциях Вильямс указывал на необходимость плановой организации сельскохозяйственного производства. Это будило мысль студентов. Многие из тогдашних студентов впоследствии выдвинулись, стали учеными, государственными деятелями.
В те годы были основаны предметные комиссии на факультетах, состоящие из студентов, которые ограничили абсолютную власть «феодалов» — заведующих кафедрами и деканов. Предметные комиссии рассматривали учебные планы, программы, принимали участие в выдвижении и утверждении аспирантов.
Вильямс тогда поставил задачу перед пролетарским студенчеством: овладение командными высотами в науке. Прежде в аспирантуру выдвигали единолично заведующие кафедрами. Эта традиция была сломана.
Чижевский, только что кончивший академию, был выдвинут с помощью студенческой фракции практикантом на опытное поле, где всем руководил Алексей Григорьевич Дояренко, тогдашний заведующий кафедрой земледелия. Это был уже 1924 год, но Дояренко продолжал утверждать, что «умная голова мужика-хозяина сама выбирает из короба агрономии то, что ему надо на 10 гектарах». Типичная кулацкая установка!