Виталий молчит. Мать с дочерью переглядываются.
Т а м а р а (встает). Спасибо, напомнили мне своими музыкальными остротами о службе… (Идет к маленькой эстраде в углу, где уже ждет аккомпаниатор. Поднялась; переждав, когда кончат аплодировать, обращается к публике.) Граждане гости! Как всегда, спрашиваю, что вы хотите сегодня услышать?
Г о л о с а.
— «Бубенцы»!..
— «Мичман Джонс»!..
— «Бубенцы»…
— «Ночной Марсель»!..
О з о р н о й г о л о с (из публики запевает).
Стаканчики граненые
Упали со стола.
Упали и разбилися.
Разбилась жизнь моя…
Т а м а р а (продолжает).
Мне на полу стаканчиков
Разбитых не собрать,
И некому тоски своей
И горя рассказать.
Не греет солнце яркое
Души моей пустой,
Дружок мой ласку теплую
Отдал навек другой…
З а т е м н е н и е.
Та же картина. Из затемнения. Играет небольшой, но лихой оркестрик. Звучит тот самый мотив, который только что пела Тамара, но звучит на танцевальный манер. Танцует несколько пар, в их числе Т а м а р а с П е с к о в ы м. За столиком сидят мать, сын и дочь. В и т а л и й мрачно следит за танцующими. Мать и сестра нервничают: им и жалко Виталия, и неловко сидеть здесь, в ресторанном чаду и дыму; вместе с тем было бы обидно уйти, пренебречь этой вкусной едой, которой они столько лет не видели… Да и как оставить Виталия? Понимает ли он свое положение? Наверное, понимает… И Л а р и с а М и х а й л о в н а с А н ю т о й то и дело обмениваются долгими грустными взглядами, не переставая в то же время есть и немножко презирая себя за плотскую слабость… Наконец Лариса Михайловна стряхнула с себя дурман вкусной пищи, обращается к сыну.
Л а р и с а М и х а й л о в н а. Витюша, мы даже не успели с тобой поговорить… Ты объяснил, как оказался в Финляндии, а как тебе там жилось — мы ничего, ничего не знаем…
В и т а л и й. Жилось паршиво, мамочка, но знаешь… важно, что выжил. Не хочется вспоминать… Потом!
Л а р и с а М и х а й л о в н а (торопливо). Конечно, конечно, Витюша… (После паузы.) Какой хороший человек Алеша! Мы ему бесконечно признательны. Ты знаешь сейчас что-нибудь о нем?
В и т а л и й. Нет. На границе нас сразу же разделили… хотя я пытался объяснить, что это один из тех, кого нагло обманули в Кронштадте. Надеюсь, что его скоро выпустят из тюрьмы… чего совсем не желаю другому моему спутнику!
Л а р и с а М и х а й л о в н а. Ты знаешь, Зина за эти месяцы несколько раз приезжала к нам из деревни. С ней происходит… что-то плохое, Витюша… Может быть, глупо, но нам показалось, что это также связано с… (Непроизвольный взгляд в сторону танцующих Пескова и Тамары.)
А н ю т а (предостерегающе). Мама!
Танец кончился. Песков с последним аккордом ловко подвел Тамару к их столику, поцеловал ей руку, а она, перед тем как опуститься на стул, ласково потрепала Виталию волосы. Виталий сразу заулыбался, счастливый уже от такой мимолетной ласки. Мать и сестра снова грустно переглянулись.
Л а р и с а М и х а й л о в н а (взглянув на часы). Нам не пора уходить? Анюте рано вставать… И ночью на улице так страшно!
П е с к о в (просто). Лариса Михайловна, я вас провожу. А потом вернусь к Тамаре Владимировне и Виталию Павловичу. (Улыбаясь.) Они без нас не соскучатся. Им много надо друг другу сказать после разлуки. К тому же Тамаре Владимировне еще рано уходить: служба! (Окликает официанта.) Володя, кофе, ликеры!..
В о л о д я. Слушаю-с! (Исчезает.)
П е с к о в (Тамаре). Простите, забыл… сегодня здесь вы хозяйка! Простите? (Но это уже не Тамаре. Вопросительно обернулся к подошедшей паре.)
Мужчина — И л ь я Н и к а н о р ы ч, женщина — т е т я Н а д я. Она элегантно, со вкусом одета, — трудно узнать в ней замурзанную железнодорожную проводницу, которую мы видели утром.
А н ю т а (воскликнула). Тетя Надя? (Ко всем.) Это же тетя Надя!
Тетя Надя держит Илью Никанорыча под руку и с улыбкой слушает, как тот сердито отмахивается от наседающих на него бывших соседей по столу.
И л ь я Н и к а н о р ы ч. Я что сказал? Не собираюсь на мертвяках зарабатывать! И не до того: на днях женюсь… Предупреждал вас, что даму жду? Ну и все!
М у ж ч и н а п о м е л ь ч е. Илья Никанорыч, так мы же из альтруизма! Грешно отказываться от такого дела! Деревне, и не одной, помогли бы выжить… Фритьоф Нансен и мы — вся их надежда! Даю вам слово!..
И л ь я Н и к а н о р ы ч (высвободив руку, делает грозный жест). Все! Рас-творись! (Отвернулся от «растворившихся» компаньонов; опять отдает локоть даме.)
Т е т я Н а д я (подчеркнуто весело). Да, это я! Правда, неожиданная встреча? Разрешите представить вам моего жениха: Илья Никанорыч Поползнев…
Илья Никанорыч неуклюже, но не без достоинства, поклонился.
(Целует Ларису Михайловну и Анюту.) Здравствуй, Ларочка… Анютка, а ты от вина разгорелась, тебе идет! О, Тамара Владимировна тоже здесь! Ну, а с тобой, путешественник, мы только сегодня расстались… Как удалось разбудить родственников? А это, наверное, твой приятель? Знакомь, знакомь!
Т а м а р а (выручая Виталия). Познакомьтесь, Надежда Александровна…
Т е т я Н а д я. Алексеевна…
Т а м а р а. Простите, Алексеевна… Это наш новый сосед по квартире — Георгий Иванович Песков.
П е с к о в (он давно уже встал, скромно ждет своей очереди быть представленным). Очень, очень приятно. Наслышан. Песков. (Целует тете Наде руку.)
Т е т я Н а д я. Мне тоже приятно. Года четыре никто мне не целовал руку… Илья Никанорыч, учитесь!
Илья Никанорыч что-то невнятно пробормотал. Песков и подоспевший В о л о д я переставляют стулья. Все сели. Какое-то время опять длится молчание. И опять Песков его нарушает.
П е с к о в (Виталию). Мы с вами днем, за газетами, не договорили… (Тамаре.) Ей-богу, не виноват, но Виталию Павловичу угодно было спросить — что я всерьез думаю о положении в стране. С моей стороны было бы невежливо не ответить, правда? Или ограничиться моими не всегда уместными шутками… Боюсь только (Надежде Алексеевне и ее жениху), что вам будет неинтересно…
В и т а л и й (он возбужден). Что вы крутите! Кому это может быть неинтересно!
П е с к о в. С удовольствием отвечу по всем пунктам. Прежде всего о том, что с моей точки зрения бесспорно: гениальный (подчеркивает) крутой поворот, совершенный Лениным и его товарищами…
В и т а л и й (не выдержал). Опять всуе!..
П е с к о в (мягко). Милый Виталий Павлович, посудите сами: могу я говорить о современном моменте, без упоминания тех, кто им руководит? Кстати, к Ленину у вас явно религиозное отношение. Чуть заслышите — сразу: «Не употребляйте имени божьего всуе!» Надеюсь, вы атеист?
В и т а л и й. Пустой вопрос!
П е с к о в. Ага, видите, когда речь идет о простых смертных, вроде меня и вас, — и слова простые. Ведь смысл-то один: что впустую, что всуе, а оттенок, заметьте, разный!
В и т а л и й (стукнул по столу). Слушайте, вы!..
П е с к о в. Ах, горячка, горячка! Давайте зальем ее коньячком… (Наливает рюмки мужчинам.) Виноват!.. (Наливает Тамаре и — вглядевшись в лицо тете Наде — и ей; Ларисе Михайловне и Анюте — вина.)
Л а р и с а М и х а й л о в н а (с тревогой). Витюшенька, больше не пей! Я тебя очень прошу!
В и т а л и й (пьет). Продолжайте. Постараюсь воздержаться от эмоций.
П е с к о в. Чудесно. Пью за воздержание… (мимолетный взгляд на жениха и невесту) от излишних эмоций. (Пьет.) Итак, крутой поворот гениален, хотя и принужден обстоятельствами. А когда повороты не были вынужденными? В том-то и мудрость крупного государственного деятеля, чтобы суметь повернуть, когда это жизненно необходимо и неизбежно. Но вы представляете, что значит в бурю повернуть корабль? Волны с адской силой хлынут на палубу, смывая за борт матросов, проникнут в люки, зальют каюты, где ошалевшие от постоянной качки, томимые жаждой и голодом, трясутся в страхе за свою жизнь миллионы людей. А ведь они еще не все знают… А если пробоины? А ежели впереди, уже совсем рядышком, — рифы! Минута — и корабль с хрустом врежется в скалы!
Т а м а р а (скучая). Георгий Иванович, вы опять что-то слишком красноречивы. Никанор Иванович, вы не находите?
И л ь я Н и к а н о р ы ч (сделав вид, что не слышал ошибки в имени-отчестве). Что с меня спрашивать! Я привык жерновами молоть, а не языком!
П е с к о в (резко Тамаре, которая сразу же присмирела). Тамара Владимировна, у нас идет прямой мужской разговор и, простите, мне наплевать — красноречив я или косноязычен. Мне хочется одного: чтобы сидящий за этим столом против меня коммунист Буклевский постарался понять, что вокруг него происходит! В стране, не здесь… (Презрительно обвел рукой ресторан.) Здесь он видит лишь пену, поднятую взбаламученной стихией… пену, правда иной раз пьянящую… Разрешите… (Наливает Виталию и себе.) Но под ней происходят стихийные катаклизмы, и еще никто не знает, чем они кончатся. Может, благополучно проскочим в спокойную гавань, где сможем, как надеется капитан, залатать дыры, накопить сил, провианта и двигаться дальше. Может, разобьемся о растреклятые рифы, и одни из нас, захлебнувшись, тихо пойдут ко дну, других перемелет, как в мясорубке, а третьи… третьи станут блаженствовать на райском берегу под благодатным солнышком… или трудиться в поте лица, натужно переступая за сохой израненными ногами… Все! Я кончил ораторствовать и пророчествовать! Пускай лжепророчествовать, согласен… (Жест.) Тамара Владимировна, пожалуйста!
