Тамара послушно встает и идет к эстраде. Поднявшись на нее, начинает петь. С удивлением слушает ее тетя Надя, шепнув что-то своему угрюмому жениху. Со страхом слушают мать и дочь. Опустив голову — Виталий. Свободнее всех чувствует себя Песков, прихлебывая винцо.
Т а м а р а (поет).
Милый мой строен и высок,
Милый мой ласков и жесток,
Больно хлещет шелковый шнурок.
Разве в том была моя вина,
Что казалась жизнь мне слаще сна,
Что я счастьем вся была полна?
Потом, когда судьи меня спросили:
«Этот шнурок ему вы подарили?» —
Ответила я, вспоминая:
«Не помню, не помню, не знаю!»
Песков встал, набрасывает Ларисе Михайловне и Анюте на плечи легкие накидки. Собираются уходить. Тихо прощаются с тетей Надей и ее женихом. Те незаметно пересели за свой стол. Мать нежно целует Виталия в голову. Анюта, она и Песков тихо уходят из ресторана. Виталий остался сидеть за столом, не отводя глаз от Тамары.
Только раз, странно недвижим,
Он смотрел сквозь табачный дым,
Как забылась в танце я с другим.
Разве в том была моя вина,
Что в чаду кружилась голова,
Что звучали мне его слова?
Потом, когда судьи меня спросили:
«Там, в эту ночь, вы с другим уходили?» —
Ответила я, вспоминая:
«Не помню, не помню, не знаю…»
Весь ресторан, перестав есть и пить, слушает пение Тамары. Как видно, это любимый романс здешней публики. Убавляется постепенно свет, остаются лишь лампочки на столах. Потом гаснут и они, освещена лишь певица на эстраде.
В ранний час пусто в кабачке,
Ржавый крюк в дощатом потолке,
Чей-то труп на шелковом шнурке.
Разве в том была моя вина,
Что цвела пьянящая весна,
Что с другим стояла у окна?
Потом, когда судьи меня спросили:
«Его вы когда-нибудь все же любили?» —
Ответила я, вспоминая:
«Не помню, не помню… не знаю…»
Взрыв аплодисментов. Крики: «Бис!», «Браво!».
Полностью гаснет свет. В темноте продолжаются аплодисменты и выкрики: «Браво!», «Бис!», «Браво!»… но звучат они глуше, тише, как бы удаляясь. Повторяется последний куплет, но в темноте и он звучит словно бы издалека.
Потом, когда судьи меня спросили:
«Его вы когда-нибудь все же любили?» —
Ответила я, вспоминая:
«Не помню… не помню… не знаю…»
Из темноты вырисовывается бульвар, скамья, на которой сидят В и т а л и й и Т а м а р а. Он обнял ее. Она к нему прижалась.
В и т а л и й. Пусть ты не так меня любишь, как я бы хотел… не на равных… но ты пойми: у меня нет никого тебя ближе!.. Тамара, мне сейчас очень худо! Рушится все… почти все, чем я жил! Иногда даже кажется: зачем это все было? Зачем так трудно, самоотверженно воевали… и победили? И только что пролили кровь на кронштадтском льду… Я не о себе, я жив… но от моего батальона осталось восемнадцать курсантов! Неужели это все для того, чтобы открылся кабак «У нас не соскучишься»?.. Да, они не скучают… и ты помогаешь им веселиться… (Помолчав.) Многое я уже понял… но принять… принять не могу!
Т а м а р а. Мне казалось, в чем-то тебя убедил Песков.
В и т а л и й (не слушая). Если бы знать, что это только на время… на короткое время! Кто может поручиться? Кто? Один человек… Увидать бы его, спросить: когда смоем эту отраву? А если она отравит все поколение?.. Тогда — правы наши враги? (Пылко.) Нет, я верю ему! Как верил всегда… (Тихо.) Но верит ли он сам, что такую опасность можно преодолеть? Если б можно было спросить?.. Если б!.. (Вздрогнул.) Тамара, не слушай меня! Забудь все, что я говорил! Я тоже хочу забыть! Помоги мне! Побудь со мной… мне так тебя не хватает!.. (На какое-то время он словно забыл о ней, говорил сам с собой; сейчас жадно обнял.)
Т а м а р а (чуть отстранясь, очень трезво). Понимаю. Хорошо понимаю и верю: ты соскучился по мне… скажем проще — по женщине. Понимает это и Георгий Иванович. Мы взрослые люди, мы посоветовались и решили… Если ты хочешь, я проведу с тобой эту ночь… ну, и какие-то следующие…
В и т а л и й (похолодев). Что… с кем решили? При чем тут Георгий Иванович? Этот циник… скользкая тварь? Ты… с ним?!
Т а м а р а (спокойно). Вот ты нашел простые слова. Да. Такой мне и нужен. Он победил не меня… подумаешь, крепость! Он победил вообще в жизни, а это уже кое-что… знаешь! (Щелкнула пальцами.) Словом, я с победителем! (Помолчала секунду.) А ты… ты, Виталий, запоздалый романтик!.. Как видишь, даже советская власть отрезвела.
В и т а л и й (кричит). Не кощунствуй! Как ты смеешь кощунствовать! Уходи! Уходи, пока я тебя не ударил!..
Т а м а р а (встала). Конечно, уйду. Что мне тут — ждать, пока ты соберешься с силенками и ударишь? Да ты не ударишь! Эх вы, Буклевские! (Засмеялась.) Когда-то ты называл меня царицей Тамарой. Забыл? И то тебя не хватило на то, чтобы обойтись без оговорок. Называл, стесняясь… извиняясь за пошлость гимназического сравнения… А я не стыжусь. Я хочу быть и буду царицей… пусть в масштабе Охотного ряда… (Ушла.)
Виталий один сидит на скамейке. Из ресторана доносятся звуки романса, который пела Тамара: мелодию «Шелкового шнурка» исполняет оркестрик опять же на танцевальный лад. Но в воспаленном мозгу Виталия звучит не музыка, не романс — назойливо звучат издевательские слова, которые только что произнесла Тамара. Как жутко звучат эти дьявольские слова в сгущающемся, нависающем мраке! Пусть визжит и заглушает их музыка. Пусть визжит громче!! Еще громче!!
З а т е м н е н и е.
Раннее утро в квартире Буклевских. Та же передняя. Сутки назад Виталий сюда вошел полный надежд, радости свидания с Тамарой. Сейчас А н ю т а и П е с к о в ведут его под руки, как он сам вел избитого до полусмерти Гришу. Виталий едва передвигает дрожащие ноги. Когда его уложили на колченогий диван, он прикрыл глаза ладонью. Матери в передней нет. Т а м а р а стоит в дверях. Она что-то хотела спросить у Пескова, — тот выразительно показал рукой на горло.
А н ю т а (умоляюще). Тише, тише! Услышит мама… (Тихо плачет.) Как стыдно! Чердак, петля… И это Виталий, который прошел всю войну!.. Наша гордость! Боже, как стыдно!
Т а м а р а (жестко). Перед кем тебе стыдно? Перед богом? Перед твоим начальником, если узнает! Или перед Лениным, которому Виталий написал, извиняясь и запинаясь, предсмертное письмо? Я нашла — можешь взять! (Кидает Виталию письмо.)
В и т а л и й (порывисто схватил письмо). Ты права! Надо потерять честь и совесть, чтобы в такой момент дезертировать! Я попрошу направить меня на самую трудную, самую черную, самую неблагодарную работу! Когда-то обыватели спорили: «Кто при коммунизме станет чистить уборные?» Я буду чистить! Я согласен на все! Я отдам партии всю свою жизнь, всю свою кровь!
П е с к о в (спокойно, скорей разъясняя, чем издеваясь). Кровь больше не в моде. Это нонсенс, дорогой друг, анахронизм. Отстав на три месяца, вы остались где-то в средневековье. Сегодня счет идет на дензнаки, а завтра, надеюсь, власти сменят их на более твердую валюту. Если, конечно, найдут, чем ее обеспечить. (Неожиданно.) Впрочем, в советской власти я все же уверен больше, чем в вас, бывшем члене правящей партии.
В и т а л и й. Бывшем? Вы намерены сообщить о моей минутной слабости.
П е с к о в. Нет. Доносить я не собираюсь. Но вы забыли, коллега, что если бы я случайно не заглянул на наш славненький, уютненький чердак, вы рисковали оказаться во всех смыслах бывшим человеком. (Улыбаясь.) В отличие от меня, человека будущего!
В и т а л и й (вне себя). Вы — человек будущего! Да вас прижмут к ногтю, едва вы повысите голос за пределами этой квартиры или вашего любимого трактира!..
П е с к о в (искренне удивившись). Как быстро оживают люди! Коллега, я начинаю в вас верить!
А н ю т а (холодно). На твоем месте я бы лучше припомнила, что Георгий Иванович спас не только тебя. Если бы не он, мы бы не вынесли этой голодной весны…
В и т а л и й. Понимаю. Он вас успел купить!
А н ю т а. Идиот! Он нас кормил, когда мы уже совсем подыхали!
П е с к о в (нетерпеливо). Хватит! Сделано дело? Сделано. До свиданья! Поправляйтесь, коллега.
Но он не успевает уйти. Зазвонил непрерывный, словно взбесившийся звонок. Одновременно в дверь оглушительно стучат. Все встревожены. В переднюю выбегает проснувшаяся и едва успевшая накинуть на себя шаль Л а р и с а М и х а й л о в н а. Песков твердой поступью (хотя что скрывать — он тоже обеспокоен) идет к входной двери и, после краткой возни с замками, открывает ее. В прихожую врывается одетая почти по-городскому деревенская женщина — это З и н а К о з у л и н а. Короткая жакетка расстегнута, платок съехал набок, волосы растрепались, — отчаянно-веселое лицо. Не то она пьяна, не то переполнена радостью, не то все вместе.
