Леонид Рахманов – Чёт-нечет (страница 92)

З и н а (еще с порога кричит). Выпустили! Георгий Иванович! Лариса Михайловна! Алешку моего выпустили! По амнистии!..

В дверях показалось улыбающееся до ушей лицо  А л е к с е я.

П е с к о в (с дружеской фамильярностью похлопал Зинаиду по спине). Мадам, поздравляю! От души поздравляю с возвращением мсье Одиссея в родные Опочки! (Втянув носом воздух.) Зиночка, да вы, кажется, на радостях полуштоф первача раздавили!

З и н а. А как же! И сюда не с пустыми руками!.. Алешка, где четверть?

Алексей достает из котомки большую бутыль с мутноватой жидкостью и торжественно водружает ее на шатучий подзеркальник. Завидев сидящего на диване Виталия, шагает к нему, чуть не расталкивая остальных; поднял его с дивана на воздух.

А л е к с е й. Витюха, друг! Пир на весь мир закатим! Ведь ожила деревня! Спасибо большевикам! Спасибо тебе! Видишь теперь, что зря артачился?

Песков с усмешкой смотрит на это односторонне-бурное объятие. И также с усмешкой смотрит на это стоящий в дверях еще один человек: А н а т о л и й. Сейчас он без мандолины, одет в добротную тройку, на голове шикарное кепи, даже цветок в петлице. Он сделал шаг внутрь прихожей — и его увидали.

В и т а л и й (освободясь от объятий Алеши, почти умоляюще). Зачем ты его привел?

А л е к с е й (растерянно). Я не приводил…

А н а т о л и й (вежливо снимает кепку). Извиняюсь, я без привода. Скорее как родственник… Папаша просит вас всех на свадьбу, поскольку сегодня он женится (повернулся к Виталию) на вашей тете Надежде Алексеевне. Венчание имеет быть…

А л е к с е й (неожиданно его прерывает). Погоди. (Обращается к Ларисе Михайловне, на болезненно исхудавшем и нервном лице которой ясно написано все, что она сейчас испытывает.) Можно, я с ним не по-родственному, а по знакомству? (Не дожидаясь ответа, берет его крепко под руку и ведет к двери, ласково приговаривая.) Понимаешь, Толик, ты здесь сейчас не к месту. И не ко времени. Проветрись часика полтора-два на улице, а после поговорим… (Выставляет его на лестницу и закрывает дверь. Обернулся ко всем.) Может, я чего не так сделал?

А н ю т а (очень серьезно). Мы все время не то и не так говорим и делаем. Вы первый, Алеша, мне кажется, сделали то, что нужно…

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Перед открытием занавеса, как и в начале спектакля, на авансцену выходит  Б у к л е в с к и й  и говорит:

— Между вторым и третьим действием прошел почти год. Время оказалось переломным во всех смыслах этого слова. Одних оно заставило неузнаваемо измениться, переменить профессию, переломить характер, — других просто сломило. Что оно сделало со мной?

…Не могу не вернуться к той ночи, когда я почувствовал, что не могу и не хочу жить. Могло показаться, что меня подкосил личный крах — измена и циничное предложение Тамары. Да, конечно, это был последний толчок, который точнее всего выражают слова: «Падающего толкни!» А я уже падал: то, что видел и слышал я за несколько дней в Петрограде, в вагоне, в Москве, ошарашивало, пугало, сбивало с ног… Страшно признаться, но самым последним толчком оказались фразы, оброненные Тамарой: «Советская власть отрезвела… Ты запоздалый романтик…» Они стучали в воспаленном мозгу — и вот с этим-то я не мог жить… Песков болтал что-то насчет моего религиозного отношения к Ленину… Какой вздор! Ленин все тяжкие годы живет рядом с нами — три месяца назад я его видел и слышал, с жадностью внимал каждому его слову… А теперь? Неужели я смею хотя бы с тенью сомнения продолжать жить, как жил, как будто ничего не изменилось?

…Как видите, я живу. Меня вынул из петли человек, которому я не желал быть обязанным папиросой, спичкой, не то что жизнью… Время и обстоятельства нас связали. Но жизнью в ту ночь я обязан все-таки не ему! Говорят, человек в секунду предсмертия может мгновенно увидеть и оценить всю свою жизнь. Не знаю. Я не раз бывал ранен, но ранение было всегда внезапным и боль или потеря сознания не давали успеть подумать… А в этот последний миг я увидел вдруг не себя, я увидел другого… Я понял: как же велик и бесстрашен этот другой, если, не боясь глумления врагов, сомнений друзей и учеников, он решился совершить такой поворот!.. Но это и есть высочайшая нравственная ступень, на которую может подняться человек, революционер, вождь в часы кризиса… И как же мелки мы со своими обидами, претензиями, разочарованиями по сравнению с тем, что должен был передумать и перечувствовать Ленин!.. Значит, что же? Значит — я должен жить и выполнять то, что он мне доверит!..

…Тут-то и подоспел мой «спаситель» Песков… Да, внешне обстояло так, он каким-то дьявольским нюхом учуял, что со мной происходит… но всего… всего он знать все же не мог.

А через несколько дней партия поручила мне ответственное и трудное, неимоверно трудное дело. (Повернул голову, оглянулся на вновь осветившийся транспарант, который был третьим эпиграфом к спектаклю.)

…Нет, крикуном я себя считать не могу… Скорей можно спрятаться за красивое слово «романтик», которым меня обозвала Тамара. Такие, как я, были склонны романтизировать все проявления и требования революции, и раньше всего — готовность к геройству. Не могло нам прийти на ум лишь одно — учиться хозяйничать и торговать. От романтики это действительно далеко, и Ленин предупредил, что это будет гораздо труднее, чем воевать… В этом мы скоро, очень скоро убедились!..

З а т е м н е н и е.

Неказистое помещение конторского типа. Окна во двор; за окнами видны намокшие поленницы дров, бочки, ящики; дымит железная заводская труба, по одному виду которой можно заключить, что предприятие небольшое, не гигант промышленности.

В и т а л и й  Б у к л е в с к и й, стоя у перегородки, говорит по старому громоздкому телефону (деревянный ящик с ручкой, двумя чашками наружных звонков и двумя кнопками «А» и «Б» под ними на полочке). Порой приходится кричать. Впрочем, разговор вообще идет неровно.

В и т а л и й. Даже хотя бы ядровое… Слушай, как я могу взяться за дорогие сорта, когда и с дешевыми-то затирает… Худо с сырьем, Федор, много хуже, чем прошлой зимой… А что «Заготскот»? Мы почти полностью перешли на растительные жиры… Правильно, мужички сразу заинтересовались, из самых дальних уездов повезли свое по́стно ма́сло… Ну, а нынче-то почему заколодило?.. Нет, урожай льна, говорят, хороший… Сегодня… Что, что?.. Алло, барышня, не разъединяйте!.. Жена купила на рынке? Что?.. Понял… А почему я должен краснеть?.. Наверняка старое, дореволюционное… фирмы «Брокар» или «Альфонс Ралле»… Ну и что же, что без обертки… Слушай, Федор, смешно воображать, что кто-то кустарным образом производит… (Твердо.) Нет, Федя, туалетное мыло мы не сможем пока изготовлять… И нет смысла. Убежден, что можно еще год-два потерпеть… Забыл, чем на фронте мылись? Бывало, что глиной и золой, а кусок серого, липкого вонючего мыла берегли для раненых… (Мрачно слушает.) Что ж, прикажут — будем исполнять… Ну, я не сумею обращаться с деликатесами — другому поручат… меня бросят на гвозди… Кстати, дурак, что взялся за мыло, когда идет восстановление настоящей промышленности… (Еще мрачнее.) Как? Возвратный тиф политического и экономического недомыслия… Что ж, кудряво, но хлестко… такие фразочки обожает один мой знакомый нэпман… Спасибо, каустик еще есть, до рождества хватит…

В дверь постучали.

Будь здоров, Федор, ко мне пришли… Да, тут надо распутать одно дело… Нет, мелкое, но противное… вернусь из деревни, расскажу…

Стук повторяется.

Да ты не утешай, не утешай! (Вешает трубку.) Войдите.

Входит на костылях инвалид. Это бывший матросик  Г р и ш а, теперь он в штатском. Такой же чистенький, но выглядит старше, лицо точно ссохлось. Виталий помог ему сесть на стул. Садится сам, все еще, очевидно, думая о том, о чем говорили по телефону, или просто хочет собраться с мыслями.

Так. Знаешь, зачем я тебя позвал?

Гриша молчит.

Значит, знаешь. Сперва я думал, что ты разиня: сидишь и не видишь, как мимо твоего носа тащат продукцию. К сожалению, разиней-то оказался я… Скажи, как могло получиться, что человек, которого я взял на завод, доверил ему государственное добро, стал ворюгой?

Гриша молчит.

Куда ты сплавлял это мыло? Жены у тебя нет, значит сам торговал по воскресеньям. Полдюжины кусков на рогожку — и выкликаешь: «Мыло серо́, да моет бело́!»

Гришино лицо исказилось, он сделал попытку встать, уронил костыль.

Дверь приоткрылась. Голос  П е с к о в а: «Можно?»

(Удивлен.) Можно.

Гриша опять опустился на стул. Костыль остался лежать на полу.

П е с к о в (входя). Здравствуй, Виталий. Кажется, со вторника не видались.

В и т а л и й (сухо). Здравствуй.

Как видим, они на «ты», отношения сдержанные, но не враждебные.

П е с к о в. Извини, не предупредил по телефону. Дело досталось неприятное, лучше обсудить его здесь и сегодня же. Здравствуй, Гриша. (Подал ему костыль.) Сиди, сиди, ты нам не помеха… наоборот. (Приоткрыл дверь.) Давай сюда, Толик. (Впускает  с ы н а  И л ь и  Н и к а н о р ы ч а.)

Анатолий нахально, без спроса, усаживается на стул.

Приятно видеть всю семью в сборе. (Виталию.) Вероятно, догадываешься? Или еще не до всего дознался? Словом, один из этих двух субчиков (кивает на Гришу) похищал у тебя на заводе техническое и хозяйственное мыло, другой прикарманивал на моей фабрике дорогие пахучие вещества. Кстати, их в СССР не достанешь ни за какие деньги: старый запас, импорт из Франции. Вместе они изготовляли довольно приличное туалетное мыло. (Говорит это как бы легко, небрежно, но не спуская взгляда с Виталия.)