Г о л о с а.
— Что за огония? Пожар, что ли?
— Ясно, пожар… Мировой революции!
— Пятый год слышим…
Г р и ш а (объясняет). Агония — это предсмертные минуты. Человек мучается, его перед смертью корчит. Читать?
Г о л о с а.
— Вали, вали!
— Крой, Гришка!
Г р и ш а (спокойно читает). «Агония затянулась… В марте весь цивилизованный мир был свидетелем конца большевистских попыток загнать коммунизм нагайками и штыками в сопротивляющиеся народные массы. Советский режим был вынужден отступить. Декретом о свободной торговле большевики подписали свой собственный приговор. Отныне для России открыт лишь один путь — путь капиталистического развития…»
В и т а л и й (решительно). Чушь!
А л е к с е й (дернул его за край гимнастерки). Витя!..
В и т а л и й. Чушь и вранье!
Г р и ш а (продолжает читать). «В марте, на большевистском съезде, Ленин сказал: «Свобода торговли неминуемо приведет к белогвардейщине, к победе капитала, к полной реставрации…» Сказал — а уже меньше, чем через месяц, подписал декрет о свободе торговли…»
В и т а л и й (гневно). Клевета и ложь!
Г о л о с а.
— Тэ-эк! Гришка, кто это пишет? Что за газета?
— Какая тебе разница? Белогвардейская.
— Чувствуется…
— От какого числа?
Г р и ш а. Апрельская.
Г о л о с а. А сейчас июнь…
В и т а л и й (убежденно). Ни через месяц, ни через год Ленин не мог подписать такого декрета!
Шум. Голоса.
Г о л о с. Погоди! Говорил или не говорил Ленин, что свободы торговли не разрешит? (Это первое, хотя и безличное, обращение к Виталию.)
В и т а л и й (с затруднением). Я… не имею права разглашать то, о чем говорилось на съезде…
Шум, выкрики: «Ах, не имеешь! Все секреты у них, все секреты!»
(Повысил голос.) Но если белогвардейская газетенка разнюхала…
Шум, смех, гогот.
(Пытается перекричать.) Да, говорил! И я никогда не поверю брехне о том, что в нашей стране позволили наживаться частникам!
Г о л о с а.
— На что спорим?
— На ведро самогона!
— Откуда возьмешь?
— Будем дома, наварим…
— Где? На том свете?
Этот быстрый диалог идет только между матросами, Виталий снова выключен из беседы.
— Братва, идея! Пустим на тот свет на разведку советского барчука.
— А что? К Духонину его — и концы!
— Бей большевистского пономаря!!
К Виталию потянулись руки.
А л е к с е й (встав перед Виталием в проходе). Спокойно, ребята, спокойно. У финнов мы на учете, по списку. Здесь с законом не шутят. А Буклевский?.. Ни лешего он не знает, что сейчас в Москве и в деревне. Может, действительно Ленин мужикам навстречу пошел…
Вбегает А н а т о л и й, перед этим исчезавший из барака.
А н а т о л и й (кричит). Братва, получать паек! Американский красный крест отбывает! Выдают вперед на неделю!
Суматошно толкаясь, все повалили к выходу. В бараке остались только Виталий и Алексей.
А л е к с е й. Не обижайся, Витя! Я же нарочно… Видел, как они на тебя? А ты и твоя семья меня человеком сделали, научили думать…
В и т а л и й. Научили! Думаешь ты вверх ногами!
А л е к с е й. Ну зачем так?..
В и т а л и й. Хорошо. Оставим. Надо решать день и час. Больше я здесь не могу! Когда я вижу и слышу этих твоих…
Оба обернулись на шум. В барак возвращаются А н а т о л и й и Г р и ш а.
А н а т о л и й. А для вас что — особое приглашение требуется? Брезгуете со всеми питание получать?
Алексей и Виталий молча направляются к выходу.
(Кричит.) Стой!
Они обернулись.
(С хохотом валится на нары.) Ой, не могу, все поверили! Чесанули очередь занимать! (Вскочил, напруженный злобой.) Да американцы уж задали лататы со своим провиантом! Посуду и ту увезли! Подыхай, русская матросня, рваная кронштадтская вольница! На кой мы теперь господам буржуям, когда Кронштадт в очко проиграли! (Вплотную приблизясь к Алексею и Виталию.) Может, и мы — соберем манатки и ходу?
А л е к с е й (переглянувшись с Виталием). Куда? Ты о чем?
А н а т о л и й. Туда. О том самом. Гришка, подтверди. Сядем, господа дипломаты? (Сел.)
Виталий и Алексей неохотно садятся напротив.
Г р и ш а (пунктуально, как всегда). Мы знаем, что вы собираетесь на родину. Мы тоже решили вернуться. Мы знаем, что у вас разные взгляды, разные причины для возвращения… (Помедлив.) У нас тоже.
А н а т о л и й. Знаете, о чем это божье дитя мечтает? Ему мало церковно-приходской школы, подай ему уверситет!
Г р и ш а (невольно поправил). Университет…
А н а т о л и й (сверкнув глазами). А я говорю — уверситет! Повтори!
Г р и ш а (покорно). Уверситет.
А н а т о л и й (успокоился). Значит, так. Был наш Гришук до мобилизации волостным писарем… хотя и из голытьбы. (Со значением поднял палец.) Как папаша расстарался устроить? Должно, батрачил у волостного старшины или какого из богатеев лет пяток… (Внимательно смотрит на Гришу.) Словом, писарил, писарил Гришуня, пока его, раба божьего, не мобилизовали. (Опять пристальный взгляд на Гришу.) Служит Гриша царю, служит как ценный минный специалист республике, а у самого одна думка: кончится военное время — пойду… Куда, Гриша?
Г р и ш а. В уверситет.
А н а т о л и й. Верно! А тут кронштадтская заваруха! Гришуню заносит: демократия, лозунги! Полез на трибуну, орет: «Советы без коммунистов!»
