А н а т о л и й (захохотал, хотя ему, как всем, не до смеха). Чудило! У чухонцев порядок: шлепнут большевичка́ — и все. В восемнадцатом знаешь сколько их постреляли? Леха, да он у тебя уже сдох… Глядишь, саван и пригодился!
А л е к с е й (беспокойно ощупывает обмотанную бинтом голову раненого: ладони липнут, повязка промокла). Живой. Кровь течет.
А н а т о л и й (еще хохотнул). Нет, видал идиота? Гришка, пошли!..
Едва они с Гришкой двинулись с места, в глубине пробежали прямо по наледи еще н е с к о л ь к о м о р я ч к о в, но эти даже не взглянули, что делается у тороса.
(Обернувшись к Алексею, остервенело орет.) Гнида благостная! Зараньше из коммунистов подобрал дружка! Ну и катись с ним обратно! На радостях тебя сразу в партию примут! Если, конечно, впопыхах не пришьют обоих… Ну, кому говорю, поворачивай! (Выхватил из-за спины винтовку, приложился с маху.)
Алексей рывком втаскивает салазки за торос. Но Анатолий с Гришкой уже убежали. Оставшись один со своим живым грузом, Алексей оглядывается на крепость, точно взвешивая издевательский совет: может, правда лучше вернуться?..
А л е к с е й (с ожесточением кричит вслед ушедшим товарищам). Да, дружок! Ну и что? Был дружок — стал вражок!.. Пусть на льду остается? Ладно свои найдут, а если нет? Если нет? Пускай замерзает, да?.. Что мы, не люди?!. (Сорвал голос. Да и совестно кричать: вдруг лежащий на санках слышит… Нагнулся к нему, тихо спрашивает.) Виталий, ты из Питера сюда или прямо из Москвы?
Раненый не отвечает.
(Громче.) Зинка моя к вам не являлась?
Раненый молчит.
Это я, Козулин Алексей… Витя, ты меня слышишь?
Молчание.
Сильнее подул ветер. В стороне Питера небо алеет, близок рассвет. Надо уходить, пока не застигли. Да и зябко: Алексей в одной форменке, бушлатом сейчас накрыл раненого.
Алексей выходит из-за тороса и, таща за собой салазки, бредет к правому берегу. Ветер от Кронштадта толкает его в спину, прохватывает до кишок, несет по ногам поземку.
З а т е м н е н и е.
Барак. Нары в два яруса тянутся во всю длину помещения. Застелено всего несколько парных коек, одна над другой. Барак не новый, но стены и нары недавно покрашены. Чисто. Пусто. В противоположном, торцовом конце барака окно, за ним зелень травы, кустов, деревьев: на дворе лето. На ближней койке лежит, закинув руки за голову, х м у р ы й н е м о л о д о й м а т р о с. Как он, так и все почти, кого мы сейчас увидим в бараке, нервно взвинчены, легко переходят от вялости к бешенству, готовы перегрызть глотку — и снова апатия.
У окна притулился другой матрос — это А н а т о л и й.
А н а т о л и й (поет и подыгрывает на мандолине; уныло, без темперамента. Впрочем, в конце каждого куплета пытается лихо взвизгивать).
Всероссийская коммуна
Разорила нас дотла.
Коммунистов диктатура
Нас до ручки довела…
Эх, эх, довела!
Нет ни спичек, керосину,
Все с лучинами сидять,
При коммуне большевицкой
Только карточки едять…
Эх, да карточки едять!
Х м у р ы й м а т р о с (лениво оборвал песенника). Кончай, надоело.
А н а т о л и й (продолжая петь).
Вот прислали на деревню
Пять аршинов кумачу,
Все забрали коммунисты,
Ни вершка середняку…
Эх, да эх, середняку!
Х м у р ы й м а т р о с (сел на койке). Заткнись, середняк!
А н а т о л и й (с вялой обидой). А тебе, значит, середняка не жалко. Середняку ни вершка не дают, а ты, значит…
Х м у р ы й м а т р о с. Хватит. (Снова ложится.) Третий месяц не можешь репертуар обновить.
А н а т о л и й (выскочил в проход). Есть обновить! (Поет, паясничая.)
Ливки, метана,
Метана, воро́г!..
Жалко, других финских слов не знаю… Нет, Семка, подержи мои семечки, я ему в ухо дам: думай не думай, а придется по хуторам подаваться.
Х м у р ы й м а т р о с (презрительно). Батрачить?
А н а т о л и й (мечтательно). Сала, может, пожрем!.. (Подошел ближе, понизил голос.) Слушай меня, есть задумка: найти бабий хутор. Ясно? Без мужиков. Два вдовьих хутора (широкий жест) — один тебе, другой мне! Гришку чистенького в работники возьмем.
Х м у р ы й м а т р о с. Что дальше?
А н а т о л и й (возбужденно). Как что? Хозяевать будем! Да ты понимаешь, что значит русский матрос для финской вдовы… а то вековушки? Да это ж… (Слов не хватает, бьет себя в грудь.) Семка, подержи мои семечки, я их всех!..
Х м у р ы й м а т р о с (холодно). Во-первых, тебе надо сначала отъесться… с картохи не очень-то. Ладно, допустим, найдешь такой хутор. Знаешь, чем кончится? Выпустят из тебя кишки чухонские парни, натянут на мандолину: «А ну, пляши!..»
А н а т о л и й (озабоченно оглядел себя, инструмент). Считаешь? (Нерешительно.) Тогда… может, в Бразилию?
Собеседник откровенно хохочет.
А чего? В газете сулили по тридцать гектаров земли каждому переселенцу…
Тот залился еще звонче.
(Совсем сник. После паузы. Почти шепотом.) Неужто обратно проситься?..
Собеседник угрюмо молчит.
(Выждав еще немного, истерически кричит.) И вернусь! Пускай расстреливают! Ну не могу я здесь каждое утро за баландой стоять! Что я — нищий! Я матрос первой статьи Балтийского флота! Рабоче-крестьянский сын!..
Х м у р ы й м а т р о с (еще холоднее). Бывший матрос. Бывшей статьи. Нынешний сукин сын.
А н а т о л и й. Ну, ты! (Замахивается мандолиной.)
В барак вваливаются м а т р о с ы, человек десять. Большинство пообтрепалось, одни обросли бородами, другие многодневной щетиной. Можно узнать А л е к с е я К о з у л и н а, он чисто выбрит, и Г р и ш у: он все такой же беленький, чистенький, борода не растет. Матросы ввалились с шумом, гамом, у кого-то в руках газета, другие пытаются ее вырвать, тот не дает, вскочил на нары.
М а т р о с с г а з е т о й. Слухай, буду читать вослух!
Г о л о с а.
— Слухай сам! Есть пограмотнее…
— Гришка, залазь!
— Р-раз, взяли!
Беленький паренек, похожий на переодетую девочку, мигом оказывается на верхнем ярусе нар. Матрос неохотно отдает ему газету.
В бараке появился молодой человек в застиранной, залатанной гимнастерке. Это В и т а л и й Б у к л е в с к и й. Демонстративно никто на него не обращает внимания. Лишь Алексей подвинулся, чтобы тот мог сесть рядом с ним, но Виталий остался стоять между нарами.
Г р и ш а (читает). «Агония затянулась. От нашего ревельского корреспондента…»
