К р а е в (ласково). Да, Санушка. А летом… если ничего не случится… мы с тобой и Агнешей поедем по Волге.
А г н и я С е р г е е в н а (радостно). Вот, вот!
Б у г р о в а (недоверчиво). Ничего еще неизвестно. Десять раз передумаешь!
Т а н н е н б а у м (неожиданно). Можно мне сказать? На Волге живет мой сын Карл Танненбаум. В четырнадцатом году он отказался воевать против немцев. Сейчас он работает на заводе, и недавно его наградили орденом. Он часто мне пишет и очень доволен, что работает против фашистов, хотя они и немцы. Если вы с ним познакомитесь, вы увидите, какой интересный человек мой сын. Он вас встретит на пристани, я ему напишу.
К р а е в. С удовольствием познакомимся, Ангелина Францевна. Очень хорошо, что вы рассказали о сыне. Правда, Николай Николаевич?
О б р а з ц о в. У вас превосходный сын, Ангелина Францевна. А в каком городе этот завод?
Т а н н е н б а у м. В Сталинграде. Раньше этот город назывался Царицын. Очень красивый город.
К р а е в. Двадцать два года назад наши войска одержали там историческую победу.
Л о б о в и к о в (не удержался). Все победы для тебя исторические!
К р а е в (не хочет ссориться). Недаром же я историк, Игнат Петрович!
Л о б о в и к о в. Что же будет, когда ты в них сам начнешь участвовать?
К р а е в (продолжает улыбаться). Вот в этом ты прав: солдат я буду или командир, но так или иначе участник. (Серьезно.) Не прав ты в другом. Ты старался уберечь Антошу от войны, а смерть подстерегала его здесь, рядом, от дурацкой случайности… Война для нас не роковая игра в жизнь и смерть, как думают некоторые западные фаталисты, а борьба за жизнь и во имя жизни… (прислушивается к звонку, возвещающему о начале занятий), которая и сейчас, как вы слышите, требует своего… Пора на урок, товарищи!
Все собираются уходить. Краев и Лобовиков подходят к Антоше.
К р а е в. Скорей поправляйся, Антоша. Тебе сейчас, как сказал Наполеон, не хватает лишь трех вещей, необходимых для полководца: здоровья, здоровья и здоровья!
А н т о ш а. Они у меня уже есть, Сергеи Сергеевич! (Порывается встать.)
Краев ласково, но твердо укладывает его опять в постель и уходит вместе со всеми.
З а н а в е с.
ЧЁТ-НЕЧЕТ
Драматическая повесть в 3-х действиях
В и т а л и й Б у к л е в с к и й, 24 года.
А л е к с е й К о з у л и н, 26 лет.
А н а т о л и й (матрос с мандолиной), 25 лет.
Г р и ш а, 25 лет.
Х м у р ы й м а т р о с, 40 лет.
Х о з я и н (финн), 55 лет.
Е г о р ы ч е в (господин в панаме), 45 лет.
Т е т я Н а д я, 40 лет.
Т а м а р а, 28 лет.
П е с к о в Георгий Иванович, 35 лет.
Л а р и с а М и х а й л о в н а, 47 лет.
А н ю т а, 27 лет.
М у ж ч и н а с п р о с е д ь ю, 50 лет.
М у ж ч и н а п о м е л ь ч е, 42 года.
И л ь я Н и к а н о р ы ч, 45 лет.
В о л о д я (официант), 30 лет.
З и н а и д а, 23 года.
Л о л л а, 15 лет.
М а т р о с ы, п о с е т и т е л и р е с т о р а н а, л о т о ч н и к, п р о х о ж и е н а б у л ь в а р е.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Перед открытием занавеса на авансцену выходит актер, исполняющий роль В и т а л и я Б у к л е в с к о г о, и доверительно, но без интимности, как бы размышляя вслух, говорит зрителям:
— Этот спектакль предваряют два… даже, пожалуй, три эпиграфа… Один малоизвестный у нас эмигрантский поэт вспоминает, как в 1921 году в Петрограде встретил на Николаевском мосту Александра Блока и торжествующе показал ему в сторону Финского залива: из взбунтовавшегося Кронштадта доносилась артиллерийская канонада. «Слышите, стреляют!..» — автор воспоминаний откровенно надеялся на сочувствие Блока мятежникам. Но Блок сумрачно посмотрел на него и ответил строками из Тютчева:
В крови до пят, мы бьемся с мертвецами,
Воскресшими для новых похорон…
Объяснений не требовалось. Оба они знали, что к Кронштадту тянутся сочувствующие белые руки, что большевикам предстоит трудный, кровопролитный штурм вооруженной до зубов крепости, дабы навеки похоронить надежды всех старых хозяев России:
В крови до пят, мы бьемся с мертвецами,
Воскресшими для новых похорон…
Таков первый эпиграф. Второй принадлежит перу талантливого советского поэта, в какой-то момент испугавшегося нэпа, этой, как многим тогда казалось, безбрежно разлившейся буржуазной стихии, угрожающей захлестнуть, затопить революцию и социализм.
Как мне вырастить жизнь иную
Сквозь зазывы лавок,
Если рядышком вход в пивную
От меня направо?
Как я стану твоим поэтом,
Коммунизма племя,
Если крашено рыжим цветом, —
А не красным, —
время?..
Так писал Николай Асеев в поэме «Лирическое отступление».
Третий эпиграф предельно далек от лирики… (Показывает на светящийся транспарант, где появляются одна за другой газетные строчки):
«Наш лозунг: долой крикунов! Долой бессознательных пособников белогвардейщины, повторяющих ошибки несчастных кронштадтцев весны 1921 года! К деловой практической работе, умеющей понять своеобразие текущего момента и его задачи! Не фразы, а дело нам нужно».
Так писал Ленин в «Правде» в августе 1921 года.
В спектакле нет персонажа, имя которого Ленин, нет вообще ни одного исторического лица. Вместе с тем мысли Ленина, мысли о Ленине неизбежно проходят сквозь душу каждого человека, жизнь которого мы пытаемся показать. В том числе и врагов… Ведь и у врагов есть внутренний мир, который мы условно называем душой, — иначе как бы нам иногда удавалось наших бывших врагов сделать в дальнейшем своими друзьями? Редко, но так бывало. Правда, случалось и наоборот…
З а т е м н е н и е.
Ночь. Под лучами шарящих там и тут прожекторов — синий мартовский лед. Позади отсвечивает полынья или проступившая сквозь наст наледь. Впереди, как верстовой столб, стоит торос, вздыбленный еще в ледостав осенними штормами. Он припорошен снегом, но местами обтаял, — прожектор пронизывает насквозь эти ледяные окошки. Слева от тороса Кронштадт, где время от времени взвиваются сигнальные ракеты; справа финский берег, скорее угадываемый, чем видимый: едва мерцают редкие желтые огоньки. В стороне крепости слышится беспорядочная стрельба, — значит, там где-то еще воюют.
Мимо тороса, по рыхлому, проваливающемуся насту, низко пригибаясь (может, это стреляют им вслед), шарахаясь от прожекторного луча, бегут в направлении финского берега трое матросов. Один в бушлате, двое в шинелях, подоткнутых полами под ремень. Перед тем как исчезнуть, слиться с темнотой, все трое, как по команде, оглянулись на крепость, и лица их, искаженные страхом, растерянностью, пригвоздил луч. И вот уж их нет — рванулись во тьму. Также со стороны Кронштадта, приближаясь к торосу, матрос А л е к с е й К о з у л и н везет по бугристому льду груженые салазки. Ему тяжело, запыхался, бушлат распахнут. Остановился у тороса отдышаться, сбил бескозырку, вытирает пот. На санках тело, не то в простыне, не то в длинной белой рубахе; живой или мертвый — не понять. Нагнали Козулина, поравнялись с ним еще двое; эти двое с винтовками и с заплечными мешками. Один, Г р и ш а, выглядит совсем юнцом, он тоскливо молчит, на лице выражение покорности: прикажут стрелять, бежать вперед, назад, стоять, падать — на все готов. Другой, А н а т о л и й, наоборот, полон желания утверждать себя, кричать, спорить, действовать.
А н а т о л и й (кричит). Леш, да брось ты своего недобитка! Давай пристрелю!
А л е к с е й (хмуро). Нельзя. Заложник. (Показывает на финский берег.) Там пригодится.
