Леонид Комаров – Сон о красных шарах (страница 3)
Витька увлекался марками и монетами, или, как он важно говорил, филателией и нумизматикой. Это звучало вполне научно и очень красиво. Он мечтал собрать самую великолепную в мире коллекцию монет и марок, отлично разбирался в валютах и даже знал, где и когда бывала девальвация. Витька всегда таскал с собой небольшой самодельный альбомчик с «обменным фондом» и при случае устраивал торги и обмены. Пацаны с любопытством собирались вокруг него и тыкали в альбом свои носы, а Витька важно объяснял, какая марка из какой страны: Перу, Чили, Гватемала. Все марки у него очень редкие. Его послушать, так таких по всей стране больше не сыщешь. В общем заливал он порядком.
Я увлекался минералами. В моей коллекции было пять картонных коробок из-под каких-то ампул. В них я хранил свои сокровища. Каждый камешек лежал на вате в отдельной ячейке, на стенке была приклеена табличка с названием на русском и латинском языках. Все было так же вполне научно и солидно, как и полагалось по «Определителю минералов». Правда, у меня не было ни алмазов, ни рубинов: были только разные сорта гранитов, мраморы нескольких цветов, слюда, полевой шпат и прочее. Моя мать называла все это хламом и часто грозилась выбросить. Однажды она чуть-чуть не выбросила, когда делала в комнате уборку, но я вовремя подоспел.
Я прочитал много книг о геологах и камнях. Изучал труды академика Ферсмана. Я мечтал пройти вдоль и поперек весь Ильменский заповедник и вообще весь Урал. Иногда мне даже снилось, как я с геологическим молотком в руках и рюкзаком за плечами взбираюсь по каменистым кручам, отбивая от скал кусочки для пробы.
Правда, это не мешало мне иногда получать двойки по естествознанию и географии, как, впрочем, нумизмату Витьке по истории.
Нельзя сказать, что мы все время занимались только своими коллекциями. Нет. Мы увлекались футболом, жгли костры на огородах, рыбачили, играли на деньги в «орлянку» и «чику», лазали по чужим сарайкам; ставили петли на дорогах и, затаив дыхание, наблюдали в щели чердака, как прохожие попадали в них ногами. Однажды в петлю попала и запнулась женщина, несшая молоко в кринке. Она упала и кринка разбилась, расплескав по тротуару молоко. На глазах у женщины появились слезы. Мы спускались с чердака, не глядя друг на друга, и после этого случая никогда больше не ставили петель…
Одно время я очень увлекся рисованием, копировал масляными красками с цветных открыток; еще ходил в математический кружок, потом в хоровой и драматический кружки сразу.
А однажды мы с Витькой вычитали, что из простых наушников можно сделать телефон и переговариваться друг с другом в разных домах. Мы протянули провода, приладили наушники, кричали в них, но ничего не было слышно.
Каждое мое увлечение мама встречала с неодобрением:
— Опять что-то новое? Никак ты не можешь заняться чем-нибудь одним и серьезно. Так из тебя ничего путного не выйдет. Книг ты совсем не читаешь…
— Читаю.
— Ну, что ты прочел за последнее время?
— «Всадник без головы».
— А еще?
— А больше не помню.
— Ну, вот видишь… Ох! Что из тебя только получится?..
Особенно мы любили кино. Некоторые фильмы смотрели по два-три раза, а такие, как «Волга-Волга», «Веселые ребята», «Праздник святого Йоргена», «Вратарь» и еще кое-какие «мировые» картины, видели раз по десять.
Помню, ходили мы и часто от нечего делать напевали такую песенку:
Это было глупо, но нам почему-то нравилось перевирать знакомую песенку, и мы всегда хохотали над этой белибердой.
После «Трех мушкетеров» мы сделали себе деревянные шпаги и убивали друг друга по сто раз в день. Иногда возникал спор: кто кого убил раньше?
— Я тебя первый убил! — кричал Витька.
— Вот и врешь! Ты еще только нацеливался, когда я попал тебе прямо в грудь.
— Ой, ты! — тянул Витька. — Хочешь снова? Только без хлызды!
И снова мы сражались, как заправские Атосы и Портосы, только щепки летели.
Было время, когда мы смотрели картины бесплатно. И заслуга в этом целиком принадлежит мне. Витька не даст соврать.
А дело было так. Пошли мы как-то с пацанами играть в футбол в заводской сад. На одних воротах (то есть между двух берез) стоял я, на других — Витька. Каждый из нас воображал, что он Антон Кандидов. Только мы, значит, начали играть, как смотрим, ковыляет к нам наш враг, бабка-сторожиха, и размахивает палкой.
— Уходите чичас же, — кричит, — отседова! Не портийте насаждений. Я, — кричит, — на то сюды и приставлена, чтобы вас гонять.
Вредная такая старушенция.
А сад этот только-только подремонтировали после войны и открыли: поправили дорожки, понаставили киосков, в которых по праздникам продавали коммерческую водку; подлатали старое деревянное сооружение, похожее на огромный сарай, и устроили в нем летний кинотеатр.
Под крышей, покрытой толем, превосходно устроились воробьиные семьи. Во время сеанса птички летали по залу и черкали экран своими тенями. Днем в щели пробивались солнечные лучи, как через рассохшиеся ставни. В зале получался лишь серенький полумрак. Но все равно народу на всех сеансах было полно.
Вечерами в саду было особенно оживленно. По аллеям бродили парни с гармониями, обычно подвыпившие, и горланили песни. Тут же возле своих «фотокоров», укрепленных на штативах, суетились фотографы.
— А кто желает сняться на память? Подходи! Дорого не берем, — зазывали они к себе народ.
Где-нибудь рядом на дереве каждый из них развешивал этакую выставку-раскладушку своих работ: смотрите, дескать, люди, как здорово мы фотографируем. Одним словом, у них была свободная конкуренция.
Желающих фотографироваться было много. Приходили целыми семьями: впереди сажали детей, за ними устраивались взрослые с усталыми, худыми, но торжественными лицами, и, не моргая, смотрели в объектив.
У нас с Витькой тоже был старенький, наверное, трофейный широкопленочный аппарат «Бесса», который мы на что-то выменяли. Он делал далеко не первосортные снимки. Мы фотографировали своих родственников, а иногда соседи просили запечатлеть их малышей и за карточки нам платили. На часть заработанных денег мы покупали фотоматериалы, а остальные тратили на кино, потому что смотреть фильмы в нашем полупрозрачном, перенаселенном воробьями киносарае мы могли круглые сутки.
…Так вот, когда бабка-сторожиха шугнула нас, мы перекочевали в другой конец сада. Хотели узнать, какая будет картина, но афиши не было.
Солнце палило. Кроме того, гоняя мяч, мы основательно упарились, и теперь решили спрятаться в тенистую прохладу под стены киносарая.
Неподалеку от нас, возле избушки сторожихи, между разбросанными по земле фанерными щитами, расхаживал парень лет двадцати. Он был в трусах и кепке. Трусы подкатаны на манер плавок, и его тощая долговязая фигура выглядела довольно комично.
— Витька, — я толкнул его локтем в бок. — Хочешь увидеть себя со стороны?
— Ну?..
— Взгляни на этого типа. Два фитиля — пара.
— Врешь. Не может быть.
— Чтоб мне сгнить на этом месте!
— Слушай, — говорит Витька, — это, наверное, здешний художник. Видишь, афиши малюет? Он точна должен знать, какая сегодня кинушка.
— Может быть. Давай спросим.
Я встал, подошел поближе и стал наблюдать, как парень разводил краску или что-то в этом роде. Он стоял ко мне боком и довольно долго растирал в банке порошок оранжевого цвета, затем налил туда какой-то бурой жидкости и снова принялся растирать. Я ждал, когда он обратит на меня внимание.
— Ну что?
— Вы не знаете, какая сегодня картина? — спросил я.
— Знаю. — Голос у него басовитый и какой-то дребезжащий. — А ты грунтовать умеешь?
— Чего делать?
— Грунтовать.
— Умею, — соврал я.
— Тогда держи кисть. И грунтовку. Это охра. Сначала крась вдоль щита, потом поперек, чтобы старые буквы не проглядывали. Ясно?
— Ясно!
— Ну вот и твори. Приобщайся к искусству. А я подзаймусь другими делами.
Парень взобрался на старые фанерные ящики, сваленные у избушки сторожихи, вытащил какую-то книжечку, перегнутую пополам, надвинул кепку на самый лоб, чтоб не мешало солнце, и принялся читать. А я начал малярничать.
Дело это не мудреное. В прошлом году, когда мы делали дома ремонт, мать велела мне выкрасить все табуретки, койки, стол и тумбочку. Краска — масляная, «слоновая кость». Занятие это, честно говоря, мне было не по нутру ни в тот раз, ни в этот, тем более, что мои дружки отправились купаться… Ну, прямо как у Тома Сойера!..
— Слушай, какого беса ты ввязался в это дело? — спросил Витька. — Кто он тебе, двоюродный дядя, что ты на него работаешь? Брось все и пойдем купаться.
— Неудобно.
— Ну, как хочешь, а я пошел.
Это было, конечно, предательством с его стороны.
После окраски второго щита я изрядно устал. Правая рука, в которой все время держал кисть, занемела от напряжения, а на среднем пальце я до крови стер кожу. Но меня ждал еще один щит.
Художник, не обращая на меня внимания, по-прежнему восседал на ящиках, принимая солнечные ванны, и читал свою книженцию. Меня это начало злить. Что он, в самом-то деле, думает, что я ему буду целый день ишачить, как лошадь?! Дудки!..
Я тяжело вздохнул, обмотал тряпкой палец. Мой «эксплуататор» беспечно читал. Временами он отрывал от книжки глаза, что-то нашептывал и строил дурацкие рожицы. «Уж не свихнулся ли он?» — подумал я. Жил в соседнем с нами бараке один шизофреник, так он точно так же лыбился и кривлялся.