Леонид Комаров – Сон о красных шарах (страница 5)
Сначала мы выгладили Витькины брюки, а потом мои. Труднее всего было навести стрелки, чтобы они на каждой штанине получились одинаковые.
Мы вырядились и отправились в театр. Витька высоко и осторожно, словно цапля, переставлял ноги, чтобы не запылить своих начищенных ботинок. На всякий случай, мы захватили с собой бархотку.
В театр пришли рано. Билет был у Витьки, и я велел ему идти первым. Витька очень деловито протянул контролерше наше Приглашение, та небрежно повертела его в руках, надорвала и сказала:
— Сядете, если останутся свободные места.
Это был удар по нашему самолюбию, но самое главное, что нас пропустили.
Мы, как князья, идем по красной ковровой дорожке.
Ради такого случая купили коробку «Нашей марки» и отправились в курилку, зная, что здесь нас за таким делом никто из родных не застукает. Мы держались, как взрослые.
После второго звонка заглянули в партер, но там все места были заняты, и мы отправились на балкон.
Когда в зале погасили свет, а на бордовый плюшевый занавес направили светильники, я замер в ожидании необычного. Раздались хлопки. Занавес вздрогнул, плавно пополз к кулисам и — спектакль начался.
Содержание пьесы мы теперь уже знали и с нетерпением ждали появления на сцене нашего Феди-Бальзаминова. Витька часто хватал меня за рукав и соскакивал с места. Он волновался за Федю так же, как и я. Мы вроде бы тоже участвовали в представлении. Как ни говорите, а Бальзаминов — наш знакомый. Мы были посвящены в тайны превращения Феди и даже подавали реплики. Одним словом, нам хотелось, чтобы Федя сыграл свою роль с блеском.
Когда он, весь пестрый, впервые появился на сцене, мы с Витькой сначала даже не узнали его. Он был загримирован: на голове парик пшеничного цвета с пробором посредине; зеленые брюки со штрипками, малиновый длинный сюртук. Но голос, басовитый и немного дребезжащий, и подпрыгивающая боком походка были нам хорошо знакомы. Федя играл, наверное, хорошо. Во всяком случае, нам казалось, что он играл отлично.
Когда спектакль кончился, мы пошли к лестнице, ведущей за кулисы, в надежде увидеть Федю и поздравить его. Но Федя не появлялся, а пройти в неведомый мир по ту сторону сцены мы просто не решались, и только топтались на ступеньках, высматривая, как рабочие начали убирать декорации.
Когда в зале и фойе потушили свет и театр погрузился во мрак, нас с Витькой попросили освободить помещение.
На улице было уже совсем темно, и, кажется, собирался пойти дождь. Мы с Витькой не желали мокнуть и поэтому припустили к дому на полной скорости. Ноги в темноте запинались о камни и зарывались в пыль на обочинах.
— Я бы каждый день ходил в театр, — сказал Витька. — Променял бы марки на билеты. Одно на одно.
— И даже конголезские?
Витька больше всего гордился ими.
— Нет, негра с луком я бы оставил. И еще кое-какие, а остальные бы променял.
Пожалуй, то же самое я проделал бы и со своей коллекцией минералов. Только вряд ли найдутся желающие. Во всяком случае, думал я, моя мать будет, наверное, только рада.
С тех пор прошло немало лет.
Из тощих подростков мы превратились в солидных дядей. С Витькой… я извиняюсь!.. С Виктором Николаевичем мы видимся очень редко. При встрече ругаем друг друга, что не бываем в гостях. Некогда?.. Дела?.. Вот, всегда так!
Витька стал преподавателем. Теперь заведует средней школой. Гоняет своих учеников за плохие отметки, как нас когда-то гоняли наши учителя…
Из меня геолога не получилось. Я работаю инженером на заводе.
Наш знакомый артист Федя теперь играет в профессиональном театре в Северодвинске… Как он там, наш Бальзаминов?..
Я по-прежнему очень люблю театр. Видел много хороших столичных спектаклей, но никогда не забуду того дня, когда мы впервые, как говорил Федя, «приобщились» к искусству.
…Несколько лет тому назад я помогал своей матери переселяться из барака, где прошла моя юность, в новый многоэтажный дом. Барак списали на слом.
Когда мы выносили вещи и грузили их на машину, мать открыла старую плетеную корзину с крышкой, похожую на сундучок, и достала оттуда коробки из-под ампул, перевязанные бечевкой.
— Узнаешь? — спросила она.
— Ой! Да это же моя коллекция! Мои минералы! Как они сохранились до сих пор?
— Ты ведь ими очень дорожил. Вот я и берегла их все эти годы.
Я развязал бечевку и открыл одну из коробок: на запыленной вате лежали кусочки гранита и кварца, а на стенках ячеек были наклеены пожелтевшие полоски бумаги с надписями на русском и латинском языках…
Мама бережно хранила все это… Я начинал многое понимать…
Комната, после того, как из нее вытащили все вещи, как-то сразу обнажила свою ветхость. С потолка, словно стараясь дотянуться до пола, свисал провод с патроном без лампочки. На стенах, точно морщины, темнели трещины. Возле печки с выпирающими кирпичами стояла пустая бутылка из-под керосина с пробкой, свернутой из газеты…
Мать пошутила, что теперь не сможет жить без своей печки и копоти, без того, чтобы не таскать в ведрах воду из кипятилки. Но вместо улыбки я увидел, как вздрагивают у нее губы…
Я снова аккуратно перевязал коробки бечевкой. Их было пять штук. Пять коробок камней, которые я когда-то так тщательно и любовно собирал несколько лет.
Они перенесли меня в детство. Спасибо тебе, мама, за возвращение в эту счастливую страну!
ОБИДА СТАРОГО МАСТЕРА
Александр Петрович Дубов сидел в конторке, отгороженной от цеха застекленными перегородками. Перед ним — стопка нарядов. Он неторопливо опускал перо в чернильницу, приспособленную из детали, похожей на чашечку. Чернил в ней почти не было, перо то и дело вылавливало кусочки фиолетовой грязи.
Александр Петрович повертел ручку в толстых заскорузлых пальцах и бросил ее на стол. «Ну и народец эти учетчицы, — беззлобно бранился он. — Подсунула, коза этакая, наряды подписывать, а нет того, чтоб чернил принести». Он встал, спрятал очки в футляр и вышел из конторки.
Последнее время дела на участке продвигались туго, и даже того хуже: второй месяц не выполнялся план. Дубову, как старшему мастеру, во все нужно было вникать, решать все производственные вопросы, а у него двух сменных мастеров недоставало: один, его давнишний напарник и ученик Георгий Сазонов, или попросту Гошка, вот уже четыре месяца, как институтский диплом делал; другой сменный, Фокин, заболел, и, видать, надолго. Вот Александр Петрович и забегался вконец, наряды закрыть некогда.
Дубов хотел было пойти наверх, в бухгалтерию, и там подписать наряды, но прибежала рассыльная и сказала, что его вызывает начальник цеха.
«Опять стружку будет снимать», — Александр Петрович скрутил наряды в трубочку и нехотя побрел к кабинету начальника.
— У себя? — спросил он у секретарши.
— Проходите.
Массивную, обитую дерматином, дверь Дубов всегда открывал не то, что бы со страхом, а с каким-то тяжелым чувством — за ней всегда следовало ожидать одни только неприятности.
— Разрешите.
— Да!
Начальник цеха — небольшого роста, щуплый, лысоватый, — сидел в кресле за огромным столом, держа на нем руки со сжатыми кулаками. Он всегда так сидел на рапортах. Голос его тонкий, пронзительный. Когда начинал кричать (в цехе это называли «брать горлом»), кулаки сами подпрыгивали и ударяли по столу.
— Как дела на участке? — спросил начальник цеха непривычно спокойно, но не поднимая взгляда.
— Плохо, — ответил Александр Петрович.
— Почему? — начальник цеха поднял глаза.
Он никогда не смотрел в лицо тому, с кем разговаривал, а всегда разглядывал кадык, на то, как он перемещался у говорящего.
— Сегодня опять стоим по 233 и 238, — сказал Александр Петрович, туже в трубку скручивая наряды. — Заготовок нет.
— Где задел?
Дубов промолчал.
— Когда дела поправишь?
— У меня нет людей…
— У меня их тоже нет. С людьми и дурак работать сможет!.. Когда должен выйти Сазонов?
— Недели через две-три.
— Иди, Дубов, и чтобы план был!
Накануне возвращения Георгия Сазонова был издан приказ, в котором Сазонов назначался старшим мастером, а Дубов переводился в сменные.
Придя в цех и ничего не ведая о происшедших переменах, Сазонов зашел в конторку. Дубов сидел за столом и что-то писал. Увидя Георгия, он быстро свернул листок и спрятал в карман.
— Здорово, дядя Саша!
— Здравствуй, Георгий, — сдержанно ответил Александр Петрович.