Леонид Комаров – Сон о красных шарах (страница 4)

Наконец, и третий щит был выкрашен и лежал у моих ног. Я стоял над ним, но не чувствовал себя победителем.

— Все! — сказал я и поставил банку с краской и кисть на ящик перед художником.

Он молча засунул свою книжечку в карман брюк, лежавших рядом, и подошел к щитам, чтобы оценить мою работу. Он поднял их на попа и прислонил к березам.

— Порядок! За свои труды будешь вознагражден. Ты, кажется, спрашивал про кино? Приходи на шестичасовой сеанс, проведу бесплатно. Будет «Небесный тихоход».

Это было как раз то, о чем я мечтал. Хотя эту картину я уже видел, но с удовольствием посмотрю еще раз. Тем более, что там играет Крючков.

— А вдвоем можно?

Я заботился о Витьке. А вообще-то его нужно было наказать.

— Можно и вдвоем, — сказал художник. И я окончательно убедился, что он совершенно нормальный человек, и даже неглупый, раз понимает, что мне надо. Но только немного странный чудак. В самом деле, чего это он рожицы строил? И что он там такое нашептывал себе под нос?.. А вообще-то он мировой парень.

— Если будешь всегда приходить и помогать мне, каждый день будешь смотреть кино.

Я попрощался и побежал искать Витьку. Мне не терпелось поделиться с ним радостным известием.

Назавтра моя мать, уходя на работу, велела мне принести керосину. Это было самое нудное поручение, потому что за керосином всегда выстраивалась очередь в три хвоста и там нужно было торчать почти целый день.

Утром ко мне пришел Витька и спросил, что я собираюсь делать.

— Ничего, — сказал я.

— Как, совсем ничего?

— Ничего хорошего.

Витька прищурился, глядя на меня.

— А что случилось?

— Дело пахнет керосином…

Витьке не терпелось опять сходить в кино на дармовщинку. Я тянул, наслаждаясь своим превосходством. Я не забыл, как он вчера без меня ушел купаться.

— Что ты финтишь?

— Очень мне нужно финтить, — говорю я.

— Не хочешь сказать, ну и не надо! Подумаешь!

Витька рассердился. Но я же не какой-нибудь там варвар, чтобы мучать его без конца.

— Кроме шуток, — говорю, — дело пахнет керосином.

Я стал хохотать над Витькой, а он еще больше рассердился.

— Что ты ржешь, как лошадь?! Я тебя серьезно спрашиваю.

— А я серьезно говорю, что мать велела мне принести керосину.

— А-а… — протянул Витька. — Так бы сразу и сказал… Ну, а к тому художнику мы пойдем сегодня?

— Пойдем, если ты поможешь мне.

— А что нужно делать?

— Пойти и занять очередь, пока я собираю всякую там посудину.

— Ладно, — согласился Витька. А вообще-то он тоже такой же «сачок», как и я — никогда домашней работой заниматься не хочет. Мать скажет ему: «Витя, принеси воды из кипятилки», а он всегда на свою сестренку, на Ольку, сваливает: «А че я все должен? Пусть она принесет». По-моему, все пацаны такие.

С керосином нам повезло — мы стояли в очереди чуть больше часа. К художнику пришли около двенадцати. Он опять был в одних трусах и, сидя на корточках, сколачивал из деревянных реек подрамник, вероятно, для лозунга, потому что рядом на траве лежал кусок красной материи.

— Здравствуйте, — сказали мы с Витькой почти в один голос.

— Мое почтение-с. Как поживаете-с?

Мы с Витькой переглянулись: опять он что-то «того».

— Что прикажете-с? — спросил он и проковылял перед нами подпрыгивающей походкой. — Не угодно ли помочь нам подрамничек натянуть-с? Пожалуйте-с. Втроем мы это провернем в два счета-с.

— А как вас зовут? — спросил Витька.

— Вообще-с — Федей, а в частности — Бальзаминовым.

Чудак он, этот художник. Пока мы натягивали холст на подрамник, он все болтал разные глупости и двигался как-то странно, боком и подпрыгивая. Мы с Витькой чуть со смеху не надорвались, так забавно он все выделывал.

— Он что, дурачок? — спросил меня Витька, когда мы возвращались домой.

— Да вроде нет.

На другой день мы снова пришли к избушке сторожихи, но нашего художника на месте не было. Мы потоптались возле сваленных ящиков. Старуха увидела нас в окно и вышла на улицу со своей неизменной палкой.

— Чего такое здеся шарите? — спросила она, подозрительно оглядывая нас.

— А мы ничего, — сказал Витька. — Нам бы товарища Бальзаминова увидеть.

— Какого это еще Бальзаминова? Здеся сроду таких что-ись не бывало.

— Да он художником еще работает, — вмешался я. — Афиши всякие пишет. Его Федей зовут.

— А, Федор. Должон скоро прийтить. А вам нашто его?

— Мы помогаем ему.

— Ну-ну. Ждите. Никак в кинобудке он.

Мы разыскали Федю. Когда я рассказал, что мы спрашивали Бальзаминова, он расхохотался.

— Ну, братцы, уморили. Ей-богу!.. Значит, пришли и спрашиваете, где товарищ Бальзаминов?.. Ха-ха-ха!.. Комедия!

Мы с Витькой только глазами хлопали…

— Вы когда-нибудь были в театре?

— Н-нет, — сказали мы с Витькой.

— Тогда вы многого не видели!.. Представьте себе большой зал, полно народу… Ярко освещенная сцена…

Федя воодушевленно объяснил нам, что такое театр, жестикулируя худыми голыми руками. В хлопчатобумажных брюках, заляпанных краской, и кепке, сдвинутой на затылок, он меньше всего был похож на настоящего артиста, как я себе его представлял: солидного, в шикарном кожаном пальто и обязательно в шляпе. Вообще, всех знаменитостей, включая и футболистов, я себе только так и представлял.

— Скоро мы поставим «Женитьбу Бальзаминова». Есть такая пьеса у Островского, — сказал Федя. — Я вас обоих приглашу. Только с одним условием: вы будете приходить и помогать мне. Идет?

Мы, понятно, согласились.

Примерно через месяц Федя торжественно вручил нам пригласительный билет, на котором рукой самого администратора было написано: «На два лица». Мы расценили это, как знак особого к нам внимания.

— Ур-ра-а! — закричал Витька и, подставив ножку, повалил меня на траву.

— Ах, ты так! Сейчас я тебе покажу!

Я кинулся на него, как пантера, и мы покатились по земле. На нас нашел телячий восторг.

К первому в своей жизни посещению театра мы готовились очень тщательно. Рубашку мне выгладила мать, а про брюки сказала, что это мужское дело.

Витька притащился со своими брюками ко мне. Мама сказала, что нужно два утюга: пока одним гладишь — второй греется. Витька принес второй утюг. На столе расстелили байковое одеяло, приготовили кусок марли, через которую гладить, чтобы брюки не блестели, (это мама подсказала), налили стакан воды, чтобы брызгать. Оказалось, что ни я, ни Витька брызгать не умеем: вода почему-то вылетала сплошной струей, заливая весь подбородок. Тогда я предложил воспользоваться пульверизатором от одеколона, и Витька сказал, что я гений и вообще фигура, и что за это он может мне медаль нарисовать. Тогда я ему напомнил, как он у сторожихи про Бальзаминова спрашивал. Тогда Витька, чтобы подкусить меня, вспомнил какую-то старую историю, когда я засыпался на контрольной, сдувая с учебника. И это он сказал вслух при моей матери! Он — настоящий предатель.