Леонид Комаров – Сон о красных шарах (страница 2)
Тиша некоторое время потоптался у дверей и сказал:
— Пойдемте в трюм.
— Это куда? — спросил Генка.
— Да тут рядом. Я еще днем его заприметил. Там тепло, не хуже, чем в бане.
И они пошлепали за Тишей.
Обошли кругом баню, завернули за котельную и остановились перед каким-то колодцем. Тиша первым полез вниз. Когда его голова исчезла в черном кругляшке, из колодца послышалось:
— Подавай Нюрку.
Генка взял девочку под руки, приподнял и стал опускать в колодезную черноту. Там было неглубоко. Тиша сразу подхватил Нюрку и сказал:
— Теперь ты залазь.
Генка осторожно опустился, ноги стали на какую-то большую трубу. Тиша взял его за руку и потянул в сторону. Когда глаза привыкли к темноте, Генка различил неведомо где кончавшийся коридор, вдоль стен и по полу которого тянулись теплые трубы. Ребята уселись поудобней, прижались друг к дружке и снова задремали.
Разбудил их сильный грохот. Он то стихал, то снова нарастал и проносился над самой головой. Нюрка испуганно схватила брата за руку.
— Что это? — спросил Тиша.
— Это танки, — небрежно ответил Генка.
— Танки-и… — Нюрка заплакала.
— Не бойся, это же свои танки. Мой папка их делает. С завода идут. Должно быть, на полигон. За поселком это. Мы с пацанами ходили туда. Огромный котлованище! Гильзы от снарядов собирали и порох тоже. Артиллерийский порох — как макароны. Длинные такие трубки и сладкие, если лизнуть. Мы из них в школе ракеты устраивали: подпалишь такую макаронину с одного конца, она как закрутится на месте, а потом вдруг в одну, в другую сторону как даст, как даст! Здорово! Знаешь, весело как! А то еще из самопалов ими стреляли. Тоже ничего.
Спать больше не хотелось.
Когда на улице развиднелось, ребята выбрались наверх. Дождь перестал, но было сыро, грязно и холодно. Земля совсем размокла. Машины, буксуя, натужно взвывали и, проваливаясь в колдобины, разбрызгивали грязь. Резкие порывы ветра заставляли людей втягивать головы в поднятые воротники.
Про еду первой вспомнила Нюрка. Она по одной доставала из карманов своего пальтишка завалявшиеся там грязные пересохшие крошки и отправляла их в рот. После второй или третьей крошки пропищала: «Тиша, есть хочу-у…» И у Генки сразу забурлило в животе. Тиша ничего не ответил, только свернул папироску и закурил. Когда дымишь — есть не так хочется.
Они отправились на базар, называвшийся «толкучкой». Он состоял из нескольких рядов длинных деревянных лавок, где торговали картошкой, разложенной на кучки, американской свиной тушенкой, разделенной на порции, паточными конфетами-самоделками. За лавками находилась «барахолка», и продавались там дратва и вязальные крючки, облигации и продуктовые карточки, поношенные кирзовые сапоги, часы и прочее. Народу было здесь всегда полно.
У сухонькой и седенькой старушки, стыдливо стоявшей в стороне, купили пайку хлеба за двадцать рублей, которые Тиша хранил в той же своей коробке из-под монпансье. Старушка приняла деньги, завернула их в платок, сунула за пазуху и засеменила прочь с базара.
Тиша постоял в раздумье, глядя на хлеб, потом махнул рукой и направился к столам, где торговали тушенкой. Генка и Нюрка пошли следом. Тиша прошелся вдоль прилавка, остановился напротив одной из торговок в телогрейке, повязанной серым грязным фартуком, и протянул ломоть хлеба.
— Наворачивай!
Женщина собрала ложкой с листа бумаги порцию тушенки, положила ее на кусок хлеба и старательно размазала. Нюрка встала на цыпочки, ухватившись руками за край прилавка, и глядела на женщину. Генка потянул носом, чувствуя соблазнительный запах тушенки. А Тиша в это время делал вид, будто ищет деньги, которых, наперед знал, у него не было. Вдруг он сделал глуповатое лицо и с сожалением произнес:
— Грошей нема. Сворачивай.
Торговка некоторое время с недоумением переводила взгляд то на Тишу, то на ломоть хлеба со старательно размазанной тушенкой, потом обозвала его «ширмачом» и, соскоблив свой товар обратно на лист, швырнула хлеб в подставленные Тишины руки, добавив при этом какие-то ругательства.
Тиша отошел в сторону, ухмыльнулся и показал Генке хлеб, в дырочки которого набилось сало.
— Все, глядишь, не всухомятку, — сказал он и разломил кусок на три равные части. — Подкрепляйся!
Ребята съели свои порции. Хлеб показался им невообразимо вкусным и только еще больше разжег голод.
Сплошная серая туча разошлась, показался чисто-голубой лоскут неба и бледно-желтое солнце, больше похожее на луну. Его чуть теплые лучи запрыгали по многочисленным лужицам, оживляя унылый октябрьский пейзаж.
Ребята уселись на грязных ступеньках одного из киосков, подставив лица слабому солнцу. Сидели и молчали.
Тиша размышлял о своем положении. Третьи сутки они в этом городе, а отца отыскать все еще не удалось. «Неужели его и здесь нет!?» От одной этой мысли Тише становилось тоскливо на душе. «Неужели снова надо куда-то ехать, снова спать где придется, в бане или «трюмах»… Одному еще куда ни шло, а то ведь Нюрка… И денег совсем не осталось».
Вот уже три месяца, как они мыкаются по разным городам, и никто не знает, где ленинградцы-кировцы; уже давно променяли на еду небольшой узелок с пожитками, который им собрала в дорогу мать. Несколько раз Тише удалось заработать на харч, оказывая случайным спутникам различные услуги. Иногда Тиша жалел, что они с Нюркой не пошли в детдом, но старался не думать об этом. Он снова расспрашивал, искал отца и, не находя, снова отправлялся в другой город. И вот в Челябинске, наконец, сказали, что есть ленинградцы.
Нюрка думала обо всем сразу: и о маме, и о моргучей кукле Ляльке, которая осталась там, дома, и о том, что хочется спать. А еще Нюрка почему-то вспоминала про шоколад, который очень давно-предавно не ела, даже забыла вкус…
Генка смотрел на Тишу с Нюркой.
Тиша разглядывал свои развалившиеся ботинки, кое-где подкрученные проволокой. Нюрка сиротливо сидела рядом, держась за полу его фуфайки. Лица у них были такие худые, усталые и печальные, что Генке стало стыдно, что собрался укатить из дому, но еще стыднее было возвращаться домой.
Так он сидел и думал, и вдруг его лицо озарилось какой-то решимостью, даже улыбнулся своей мысли.
— Знаешь что, Тиша! — Генка схватил его за рукав. — Пойдемте к нам, а? У нас хорошо!
— К вам? — Тиша недоверчиво посмотрел на своего нового товарища.
— Ну да!.. Мы мою норму на троих делить будем?
Тиша мотнул головой, точно хотел кого-то боднуть:
— Ну, коли так, то пойдем.
По дороге домой Генка думал о том, что скажут отец с матерью. Примут или не примут?.. Нет, домой он вернется только с Тишей и Нюркой! А если мать скажет: «Зачем привел?» Ну, тогда уже Генка обязательно уедет из дома. Уедут они втроем. Так веселее.
…Перед дверью ребята остановились. Генка прислушался. Было тихо. Только одно мгновенье Генка поколебался, не решаясь войти. Он посмотрел на друзей и встретился с внимательным Тишиным взглядом. Генка собрался с духом и решительно отворил дверь, пропуская вперед Тишу с Нюркой, потом зашел сам.
И отец, и мать были дома. Генка видел, как мать было встала, но тут же бессильно опустилась на табурет и прижала к глазам полотенце, которое держала в руках. Отец поднялся со стула и шагнул навстречу. Генка напряженно глядел на него.
На отце была рабочая спецовка и потертое, давно потерявшее блеск кожаное полупальто. Должно быть, только что вернулся с работы, расстегнулся, но не разделся еще. Генка не знал, что отец двое суток был на аварийной работе, а вернувшись домой, сразу отправился на поиски сына. Был в милиции, в больнице — вернулся ни с чем. И вот Генка дома, сам пришел и привел с собой каких-то ребят.
Лицо отца грязное и усталое, глаза от бессонной ночи — в маленьких красных змейках.
— Папа, это Тиша и Нюрка. Они из Ленинграда, отца своего ищут, — неуверенно промолвил Генка. — Можно, чтоб они к нам?
Отец внимательно посмотрел на ребят.
Тиша, набычившись, смотрел в его глаза, напружинился весь. Генка нетерпеливо ждал.
— Можно, — сказал отец.
Мать поставила на стол большую миску дымящейся картошки, да не в мундирах, а чищеную! И неведомо откуда появилась на столе разноцветная прямоугольная баночка с красной американской колбасой. Отец зацепил маленьким ключиком за жестяной хвостик и вскрыл ее.
(Как Генка узнал после, отцу дали к октябрьским праздникам продуктовую премию: два пуда картошки и еще всякой всячины. «Теперь заживем!» — подумал Генка).
Все уселись за стол. На мать Генка старался не глядеть — совестно было. Ребята наголодались, ели торопясь. Мать все подкладывала картошку, приговаривала: «Кушайте, дети, кушайте». А у самой все время слезы на глазах. Нюрка забывала про ложку и ела руками, темными да цыпушными, и Тиша укоризненно одергивал ее.
Отец расспрашивал Тишу о его похождениях и, улыбаясь, покачивал головой:
— Как же вы это выдюжили?
— Не маленькие! — солидно ответил Тиша.
— Да-а… — промолвил отец. — Ну, а папку вашего мы непременно отыщем.
ВОЗВРАЩЕНИЕ В СТРАНУ ДЕТСТВА
В сорок седьмом году нам было по четырнадцать и перешли мы в седьмой класс.
Витька был намного длиннее меня, и за это его называли Фитилем. Поскольку мы почти всегда ходили вместе (а мы были оба худые), нас дразнили — «тощий и тонкий». Кто из нас был «тощим», а кто «тонким» — мы не знали и не очень интересовались.