Леонид Карпов – Всемирная история: грязная и вонючая. Том второй (страница 13)
– К цесарю... к Карлу... – бормотал Алексей, кусая заусеницы до крови. – Там камни сухие. Там папаша не достанет своими мозолистыми лапами.
За окном проплывали призраки петровского рая: повешенный за воровство приказчик, качающийся на ветру со спущенными штанами; груда битого кирпича; пьяный иностранец, испражняющийся прямо на свежевыкрашенный борт фрегата. Мир распадался на слизь и ржавчину. Абсурд бытия зашкаливал: наследник престола полз к врагам, надеясь, что чужая ненависть окажется теплее отцовской любви, пахнущей пыточной дыбой.
А впереди, за австрийскими горами, уже отчетливо проступал контур Петропавловки. Тяжелые, низкие своды, где капает с потолка ледяная вода, и отец, засучив рукава, ждет своего «блудного сына», чтобы лично проверить, насколько крепки его ребра.
Карета дернулась и покатилась в сторону границы, оставляя за собой лишь чавканье грязи и безнадежный, туберкулезный хрип уходящей ночи.
Первое собрание Великой ложи Англии
Лондон чавкал под ногами густой, кофейного цвета жижей, перемешанной с потрохами рыб и овечьим калом. Над Сити висел пар – тяжелый, липкий, пахнущий горелой шерстью и кислым элем.
В таверне «Гусь и противень» у собора Святого Павла было тесно так, что воздух казался твердым. Под низким потолком, густо закопченным салом свечей, плавали клочья табачного дыма. Кто-то за угловым столом надрывно харкал в опилки. Гусь на вертеле, лопаясь от жара, брызгал горячим жиром прямо на обшлага кафтанов господ.
Их было четверо – из лож, чьи названия тонули в чавканье жующих ртов: «Яблоня», «Корона», «Виноградная кисть» и вот эта, с гусем.
Энтони Сэйер, человек с лицом цвета сырого теста и глазами, заплывшими от вечного недосыпа, неловко поправил парик. Парик был дешевый, из лошадиного волоса, и в нем явно кто-то жил. Сэйер чесался под мышкой, извлекая оттуда хруст и неопределенное бормотание.
– Объявляю... – просипел он, но голос утонул в грохоте опрокинутой оловянной кружки.
На столе, среди обглоданных костей и липких пятен пролитого вина, разложили засаленный чертеж. Масонство рождалось в испарине. Какой-то дворянин в пропотевшем камзоле, брезгливо отпихивая локтем спящего пьяницу, пытался начертить циркулем круг на забрызганных жиром досках. Циркуль скользил. Великая архитектура Вселенной начиналась с одышки и застрявшего в зубах куска недожаренной дичи.
– Мы теперь... Великая ложа, – прошамкал старик из «Яблони», вытирая рот тыльной стороной ладони. – Архитекторы. Строители.
Где-то наверху, на втором этаже, заскрипели кровати и раздался вульгарный женский смех. С улицы, через узкое окно, доносились вопли разносчика газет и визг свиньи, которую гнали на бойню. Внутри пахло не мистикой, а немытыми телами и прогорклым маслом. Это было величие, вываренное в кухонном чаду.
– Пафос нужен, – прошептал кто-то, вытирая рот рукавом. – Без пафоса не пойдет. Мы же элита. Закулиса.
Один из присутствующих, взобравшись на шаткую скамью, попытался принять пафосную позу, но тут же задел низкую балку головой. Посыпалась известка, белыми хлопьями оседая на плечах, похожих на заснеженные холмы. Все замерли. В этой пыльной тишине Сэйер поднял молоток – ржавый, щербатый инструмент, купленный за грош у соседа-кузнеца.
Удар по столу вышел глухим, немощным. Кость подпрыгнула и свалилась в опилки.
– Избираем... меня... Великим мастером, – выдохнул Сэйер.
Остальные закивали, сосредоточенно ковыряя в ушах и сплевывая на пол. Мир снаружи продолжал гнить, течь и вонять, не подозревая, что в этой тесной, душной утробе, среди обгрызенных гусиных крыльев, только что вылупилось нечто, что назовет себя властелином судеб.
Закулисная власть пахла пережаренным луком. Самая влиятельная организация в истории человечества началась с икоты Великого мастера и хруста раздавленной под столом блохи.
– Пейте, братья, – буркнул Сэйер, – а то прокиснет.
За окном шел дождь, превращая Лондон в одну большую, бессмысленную лужу. Масоны молчали, глядя, как муха тонет в лужице эля на столе. Это было торжественно. Это было невыносимо.
Издание «Путешествия Гулливера» Свифта
В Лондоне шел дождь из сажи и гнилой овсянки. Пастор Свифт сидел в углу, заваленном обрезками сырой кожи и исписанными листами, которые уже начали подгнивать по краям. В комнате пахло нестиранным сукном, чесноком и мочой – вонью самой жизни, которую не спрятать за кружевными манжетами.
Герберт, его слуга, суетился в полутьме, размазывая по лицу жирную копоть. Он пытался поймать жирную крысу, застрявшую в горловине пустого графина. Графин жалобно звякал.
– Напишу, – хриплым, прокуренным голосом бросил Свифт, не глядя на бумагу. – Напишу, как этот дурак Лемюэль ползал в грязи перед их величеством.
На столе у Свифта копошились существа. Это не были сказочные человечки; это были сморщенные, злобные выкидыши в мундирах размером с ноготь. Один из них, крошечный адмирал с гноящимся глазом, яростно тыкал иголкой в палец писателя. Свифт не отдергивал руку. Он с интересом наблюдал, как из крохотной ранки выступает капля густой, почти черной крови.
– Лилипуты, – выплюнул пастор, и слюна повисла на его подбородке серой нитью. – Мы думаем, что они маленькие, потому что они далеко. Нет. Они маленькие, потому что внутри у них – пустота и катышки старой шерсти. Они дерутся из-за того, с какого конца разбивать яйцо, пока их собственные кишки вываливаются в сточную канаву.
В углу заворочалось что-то огромное. Это был великан из Бробдингнега – не величественный титан, а гора потной, пористой плоти. Его кожа была испещрена оспинами размером с блюдца, а из ноздрей вырывался пар, пахнущий пережаренным салом. Великан пытался рассмотреть Свифта через огромное, треснувшее увеличительное стекло, и его глаз, желтый и мутный, казался небом, сошедшим с ума.
– Смотри, Лемюэль, – бормотал Свифт, задыхаясь от кашля. – Они смотрят на тебя и видят паразита. Ты для них – блоха в парике. Ты хвастаешься им своей артиллерией, а они смеются, потому что твои пушки – это просто пуканье в вечность.
В комнате стало тесно. Стены словно разбухли от сырости и сжимались. Лилипуты строили виселицу на краю чернильницы, вешая там муху. Великан икнул, и взрывной волной со стола смело стопку рукописей. Свифт засмеялся – сухим, лающим смехом, от которого заложило уши.
Он взял перо, острое и зазубренное, и вонзил его в бумагу так сильно, что проткнул стол.
– Это будет сказка для детей, – прошипел он, вглядываясь в темноту, где угадывались очертания йеху – концентрированных хомно сапиенсов, совокупляющихся в грязи. – Пусть они читают ее перед сном. Пусть привыкают к тому, что их зеркало – это лужа с нечистотами. Мы не люди. Мы просто ошибка природы, наделенная воображением, чтобы острее чувствовать собственный смрад.
Герберт наконец поймал крысу и с хрустом перекусил ей горло. Дождь за окном превратился в липкую слизь. Свифт улыбнулся, обнажив гнилые зубы: приговор был вынесен, обжалованию не подлежал, а пафос утонул в помойном ведре истории.
Ледяная свадьба Анны Иоанновны
Нева выдохнула серый, колючий туман, перемешанный с гарью и запахом протухшей рыбы. Февраль 1740 года застыл в костистом оскале. Вдоль берега, шлепая по колено в ледяной жиже, тянули возы с морожеными тушами быков; кто-то падал, его лениво били батогом по заиндевевшему кафтану, и звук был сухой, словно ломалась щепа.
Дом стоял посреди реки – срамной кристалл, вымученный из невской воды. Прозрачные стены сочились неживым, синюшным светом. Внутри, в парадной зале, пахло сыростью и бедой. Анна Иоанновна, грузная, с лицом, напоминающим несвежий ком теста, ткнула пальцем в ледяную кровать. Указательный палец в соболях дрожал.
– Ложись, князь-хан, – просипела она. Голос ее, густой от мокроты, вяз в морозном воздухе. – Жена ждет. Кость к кости, лед к льду.
Князь Михаил Голицын, обращенный в шута «Квасника», стоял в расшитом дурацком колпаке, с которого свисали обледенелые бубенцы. Лицо его, сизое от ужаса и водки, подергивалось. Рядом, вцепившись в его локоть, мелко дрожала Авдотья Буженинова – смуглая калмычка в павлиньих перьях, которые на морозе казались грязным мусором.
Вокруг копошились вельможи в тяжелых шубах, задевая друг друга локтями, харкали на ледяной пол. Кто-то заржал, подавился кашлем. Карлики в масках чудовищ возили по углам ледяные пушки, которые, по капризу государыни, должны были стрелять настоящим порохом.