Леонид Карпов – Всемирная история: грязная и вонючая. Том второй (страница 10)
Снаружи, в тумане, кто-то громко выругался, послышался звук разливаемой водки и чавканье сапог по грязи. Жизнь продолжалась, но здесь, в келье, она уже свернулась в тугой, смердящий узел, который некому было разрубить. Софья прикрыла глаза, а за окном мертвец снова вежливо постучал в стену. Бум. Пора было пить пустой кипяток.
Истребление додо (дронта)
Дождь на Маврикии – не вода, а теплая, липкая слизь, перемешанная с птичьим пометом и перегноем. В воздухе висит запах гниющей рыбы и немытого человеческого тела. Капитан ван Неку, чья камзольная петля держится на честном слове и слое засохшей грязи, сплевывает в жирную лужу. Под ногами чавкает.
– Хватай ее, дурак! За крыло бери, за гузку! – орет боцман, чье лицо напоминает разваренную говяжью голову.
Матрос Ганс, кособокий, с вечно мокнущим глазом, лезет в гущу папоротников. Там, в тени гигантских лопухов, копошится Оно. Серая туша, несуразная, как плохо набитый матрас. Птица. Дронт. У нее нет страха, только вечное, идиотское недоумение в черных бусинах глаз. Она не бежит. Она ждет, переминаясь на толстых чешуйчатых лапах, будто надеется, что ее сейчас покормят или хотя бы прирежут без лишней суеты.
– Гляди, капитан, – Ганс вываливается из кустов, прижимая к груди брыкающееся, тяжелое тело. – Жирная. Как кума моя из Лейдена. Только пахнет хуже.
Птица издает странный звук – не то стон, не то икание. Из ее загнутого, массивного клюва течет мутная слюна, капая на стоптанный башмак Ганса. Вокруг суетятся люди в лохмотьях, которые когда-то были мундирами. Кто-то ковыряет в зубах щепкой, кто-то мочится прямо в густые заросли, не снимая штанов. Хаос, вонь, хрипы.
Ван Неку достает тесак. Сталь тусклая, в зазубринах. Он смотрит на птицу. В этом взгляде нет охотничьего азарта, только бесконечная, свинцовая скука существа, которое уже все разрушило, но еще не осознало масштаба.
– Последняя, – шамкает боцман, почесывая гнилую десну. – Парни говорят, больше не видать. Всех сожрали. Или свиньи вытоптали.
Капитан медлит. В этот момент над островом повисает странная, ватная тишина. Слышно только, как падает капля с листа и как тяжело дышит птица. В ее тупом, немигающем взгляде отражается вся нелепость их присутствия здесь – этих потных, больных людей в ржавых кирасах посреди райского сада, превращенного в нужник.
– Ну и хрен с ней, – выдыхает ван Неку.
Удар тяжелый, мясницкий. Кровь – густая, темная – брызжет на серые перья, на грязные руки Ганса, на коренья мангров. Птица даже не вскрикнула, просто обмякла, превратившись в груду бесполезного мяса и пуха.
Ганс вытирает ладонь об штаны, размазывая бурое пятно.
– Жесткая будет, – философски замечает он. – Варить долго надо.
Они уходят, волоча тушу по грязи, оставляя за собой борозду. А над Маврикием продолжает идти слизистый дождь. Мир стал легче на одну нелепую жизнь, но тяжелее на одно вечное проклятие, которое эти люди еще не умеют назвать по имени. Они просто идут обедать, хлюпая сапогами в пустоте, которая теперь никогда не заполнится.
Самосожжение 47 ронинов
Снег валил жирный, серый, перемешанный с сажей и ошметками чьих-то выбитых зубов. В имении лорда Киры воняло прокисшим мисо, нечистотами и застарелым страхом. Оиси, чье лицо напоминало залежавшуюся, изрытую оспой репу, сплюнул густую, бурую слюну прямо на расшитый шелк брошенного кем-то веера. Вокруг копошились воины – мокрые, облезлые, в доспехах, стянутых ржавой проволокой и гнилыми кожаными ремнями.
Кто-то в углу мучительно, с присвистом блевал. Мимо протащили голову Киры, насаженную на кривую палку; голова скалилась беззубым ртом, из уха лениво выползал жирный сонный червь.
– Чисто сработали, – прохрипел Оиси, потирая заскорузлой ладонью поясницу. – С богом, что ли.
Двор храма Сэнгаку-дзи встретил их не покоем, а липкой суетой. Чиновники в высоких шапках, похожих на перевернутые ночные горшки, семенили по грязи, разбрызгивая лужи. Пахло мокрой псиной и ладаном. Самураи сидели на циновках, тесно прижавшись друг к другу, как сельди в бочке. Воздух был густым, хоть топор вешай – смесь пота, сырого железа и предсмертной икоты.
Один из ронинов, совсем мальчишка с вывалившимся кадыком, никак не мог распутать завязки на животе. Пальцы его, синие от холода, дрожали, путаясь в грязном исподнем.
– Помочь? – буркнул сосед, у которого вместо носа была багровая каверна.
– Сам... я сам... – пропищал юноша и вдруг громко, непристойно испортил воздух.
Никто не обернулся. Над толпой плыл навязчивый, абсурдный звук: кто-то из храмовых служек методично точил тупую пилу о камень. Вжик-вжик. Вжик-вжик.
Наконец, принесли ножи. Они были короткими, некрасивыми, похожими на кухонный инвентарь для разделки тухлой рыбы. Оиси взял свой, примерился. Лезвие вошло в плоть со звуком рвущегося мокрого холста. Он не вскрикнул, только лицо его внезапно стало очень важным и глупым. Внутренности, серые и дымящиеся на морозе, лениво поползли на колени, как живые склизкие гады.
Вокруг началось массовое, неритмичное копошение. Сорок семь человек кряхтели, тужились и валились в жижу, превращая белый снег в нечто невообразимо бурое. Кайсяку – те, кто должен был отрубать головы – опаздывали, поскальзывались на кишках, ругались вполголоса, вытирая заляпанные лбы обшлагами. Одному ронину голову отсекли не сразу, и он еще долго мотал обрубком шеи, выпуская фонтанчики темной, почти черной крови в лицо соседа.
С неба упала дохлая ворона. Она шмякнулась прямо в центр круга, подняв фонтан кровавой извести.
– Верность, – прошамкал Оиси, глядя, как его собственная рука, уже не принадлежащая ему, судорожно сжимает горсть земли вперемешку с конским навозом. – Вот она, сука, какая... верность.
И он ткнулся лицом в эту жирную, чавкающую кашу, пока над храмом разливался колокольный звон, тяжелый и бессмысленный, как удар обухом по пустому ведру.
Основание Санкт-Петербурга
Гнилая водяная пыль висела в воздухе, перемешиваясь с махоркой и запахом прелой овчины. Под сапогом что-то чавкнуло – то ли бездонная невская топь, то ли чье-то размякшее плечо. Здесь, на Заячьем острове, земля не держала веса; она хлюпала, изрыгая пузыри зловонного газа, будто само нутро хтонического чудовища протестовало против незваных гостей.
Царь был неестественно высок и дерган. Его огромная фигура в заляпанном дегтем кафтане возвышалась над туманом, как мачта тонущего корабля. Лицо Петра, тронутое конвульсией, лоснилось от пота и невской влаги. Он схватил засаленный заступ, вырвав его из рук замершего в поклоне офицера. Офицер пах перегаром и несвежим бельем; из его расстегнутого воротника торчал серый, копошащийся ворот вшей.
– Здесь городу быть! – прохрипел Царь. Голос его, тонкий и срывающийся, утонул в общем гвалте.
Вокруг копошились тени. Солдаты в промокших мундирах тащили склизкие бревна, вязли по пояс в рыжей жиже, ругались густо и безнадежно. Кто-то зашелся в лающем кашле, выплевывая на серый мох куски легких. Мимо пронесли ведро с мутной жижей, которую здесь называли сбитнем; в нем плавала дохлая муха и чья-то пуговица.
Петр резко опустился на колени прямо в грязь. Грязь была всюду: на его манжетах, на орденской ленте, в складках его судорожно сжатого рта. Он заложил первый камень – обломленный, холодный гранит, покрытый склизким лишайником. Камень тут же начал медленно, неотвратимо погружаться в чавкающую пустоту.
– Парадиз... – прошептал кто-то сзади, и в этом слове было столько же яда, сколько в болотной воде.
Справа, у самого края воды, Меншиков в сбитом набок парике пытался оттереть шелковым платком пятно дегтя с панталон, но только размазывал черноту, превращаясь в подобие пятнистого зверя. Карлик в шутовском колпаке, дрожа от холода, мочился прямо в вырытый ров, меланхолично наблюдая, как желтая струя смешивается с серой пеной залива.
С севера тянуло гарью и шведским порохом. Небо, низкое и свинцовое, давило на затылки, заставляя людей сутулиться еще сильнее. Здесь не было триумфа – была лишь исступленная, абсурдная воля, вбивающая сваи в ничто. Строили не крепость, а памятник упрямству, возведенный на костях, которые еще не успели остыть.
Из тумана выплыла чья-то лошадиная морда, облепленная тиной. Царь обернулся, его глаза бешено вращались, выискивая в этом хаосе признаки будущего величия, но видел он лишь пар, вырывающийся из сотен глоток, и бесконечную, торжествующую хлябь.
Галлей и его комета