Леонид Карпов – Всемирная история: грязная и вонючая. Том третий (страница 8)
Юнг против Фрейда: публикация «Психологических типов»
Цюрих задыхался в жирном, сером тумане. Воздух казался густым, как несвежий кисель; он лип к щекам, забивался в ноздри вместе с запахом гнилой капусты и пережаренного кофейного суррогата.
Карл Густав сидел в своем кабинете, утопая в тяжелом кожаном кресле, которое поскрипывало под ним, точно старая пыточная дыба. На столе, среди груд исчерканной бумаги, стояла тарелка с недоеденной сосиской. Розовая кожица лопнула, обнажив серую, рыхлую плоть; капля застывшего жира походила на мутный глаз.
– Типы... – прохрипел Юнг, и звук его голоса затерялся в складках тяжелых портьер. – Все люди – типы. Интроверсия. Экстраверсия. Тьфу.
Он потянулся к кочерге и с грохотом поворошил угли в камине. Из дымохода вылетело облако сажи, осев черными хлопьями на его безупречно белом воротничке. Карл не вытер их, лишь размазал пальцем, оставляя на шее грязный след, похожий на трупное пятно.
В голове навязчиво маячил образ Вены. Зигмунд. Старик в облаке сигарного дыма, вечно копающийся в грязном белье, выуживающий оттуда скользких либидозных червей. Фрейд пах сукном и старой кожей, он заставлял весь мир ложиться на кушетку и пускать слюни, вспоминая кормящую мать.
– Нет, Зигги, – пробормотал Юнг, глядя, как по оконному стеклу ползет жирная, сонная муха. – Дело не в том, кто кого хотел поиметь в колыбели. Это слишком мелко. Слишком... человечески.
Он встал, покачиваясь. В углу комнаты стояла африканская маска, вывезенная из экспедиции. В полумраке ее пустые глазницы казались бесконечными колодцами. Юнг подошел вплотную, чувствуя запах сухого дерева и чужой, древней пыли.
Внизу, на улице, проехала телега. Лошадь натужно заржала, звук оборвался влажным хлюпаньем – копыто угодило в жижу. Кто-то истошно выругался, послышался глухой удар и звон разбитого стекла. Мир снаружи состоял из локтей, спин, потных затылков и вечного хрипа.
– Мы не просто куски мяса с набором рефлексов, – Юнг ткнул пальцем в маску, попав ей прямо в костяной нос. – Мы – это океан дегтя. Тысячелетний перегной. Архетипы, Зигмунд! Они сидят в нас, как глисты, только старше и страшнее.
Он представил себе коллективное бессознательное – огромный, смрадный чан, в котором варятся тени королей, шутов и матерей-землероек. Все они тянут свои полупрозрачные руки к горлу живых, диктуя, как чихать и как умирать.
В дверь коротко, по-военному стукнули. Вошла горничная – бледная девица с воспаленными веками. Она несла поднос, на котором сиротливо подрагивала чашка бульона. С края подноса свисала грязная тряпка.
– Поставьте здесь, – бросил Юнг, не оборачиваясь.
Девица шмыгнула носом – звук получился долгим и мокрым. Она долго не уходила, переминаясь с ноги на ногу, распространяя вокруг себя запах мокрой шерсти.
– Профессор, там... книга ваша. Напечатали.
Юнг посмотрел на стопку свежих экземпляров «Психологических типов». Бумага была желтоватой, пахла типографской краской и уксусом. В этом томе он окончательно заколотил гроб их дружбы с Фрейдом. Он вывел человечество из спальни в темный, залитый кровью и мифами подвал истории.
– Иди, Эмма, – сказал он, хотя ее звали Мартой.
Он взял книгу, открыл наугад и прижал страницу к лицу. Сквозь запах химии пробивался дух чего-то огромного и неповоротливого, как спящий в иле кит. Теперь все. Теперь не будет просто секса и просто страха. Будет великая пустота, населенная богами с песьими головами.
Юнг подошел к окну. Туман снаружи стал почти черным. Где-то вдали, в самом сердце Европы, старый еврей в Вене, вероятно, чистил свою сигару, не зная, что небо над его головой только что заселили чудовищами, которые не вылечить никаким психоанализом.
Карл Густав усмехнулся, обнажив желтые зубы, и смачно плюнул на стекло. Плевок медленно пополз вниз, разделяя мир на «до» и «после».
Дуэль Бенито Муссолини и Франческо Чиккотти
Октябрьская жижа Ливорно чавкала под сапогами, всасывая в себя окурки и обрывки фашистских листовок. Небо, цвета застиранного исподнего, низко висело над серым пустырем, придавливая немногочисленных свидетелей к земле. Воздух был густым, кислым, пахнущим пережаренным луком, конским потом и железной окалиной.
Бенито, потный, в расстегнутой на три пуговицы сорочке, похожий на разъяренного мясника, сжимал эфес шпаги. Его лысина тускло отсвечивала в тумане, как мокрое колено. Напротив, хлюпая носом, переминался Чиккотти – социалист с глазами побитой собаки, чье пенсне постоянно запотевало от тяжелого, хриплого дыхания.
– Начинайте уже, мадонна… – прохрипел кто-то из секундантов, ковыряя в ухе грязным мизинцем.
Сталь звякнула – звук был сухой и неприятный, как треск ломающейся кости. Они не фехтовали, они месили друг друга, барахтаясь в липком мареве. Муссолини пер буром, выкатив белки глаз, тяжело сопя и выплевывая густую слюну на воротник. Чиккотти пятился, задевая пятками коряги и ржавые остовы каких-то телег.
Минул час. Время сгустилось в серый кисель. В стороне заржала лошадь, и этот звук перешел в протяжный, надрывный кашель старика, сидевшего на перевернутом ведре. У Муссолини по подбородку текла сукровица – не то царапина, не то просто лопнул сосуд от натуги. Одежда обоих взмокла, облепив тела, превращая будущих вершителей и жертв в одинаковые куски дрожащего мяса.
Вдруг острие Чиккотти мазнуло по предплечью Бенито. Ткань лопнула с деликатным треском, показалась плотная, темная кровь. Она не брызнула красиво, а лениво поползла вниз, смешиваясь с грязью на манжете.
Муссолини замер. Он не вскрикнул. Он посмотрел на свою рану с каким-то брезгливым любопытством, словно увидел в ней червя. Лицо его вдруг разгладилось, приобретая ту самую окаменелую маску, которая скоро будет смотреть с каждого забора. Вокруг стояла вонь – смесь гари, мокрой шерсти и нечистот.
– Довольно, – буркнул врач, вытирая руки о несвежее полотенце.
Бенито выпрямился, выпятил челюсть, и в этом жесте среди куч мусора и осеннего гниения проступило нечто ужасающее. Он стоял в центре этого абсурдного, грязного мира – раненый, потный, бесконечно одинокий в своем безумии, но уже облеченный тем фальшивым ореолом, который толпа принимает за величие.
А где-то в тумане, невидимая за пеленой дождя, уже начинала ворочаться история, воняя ржавчиной и свежей известью.
Первое успешное использование инсулина
В коридорах Торонтского госпиталя пахло не эфиром, а прокисшей капустой и мокрой известью. С потолка, облупленного, как старая вареная картофелина, капала желтоватая жижа, попадая прямо за воротник какому-то недобитому штабс-капитану, что сидел на лавке и безучастно жевал край своего обшлага.
Мальчик, Леонард, лежал в палате, похожей на дно вычерпанного пруда. Он был не просто худ – он был прозрачен, как папиросная бумага, сквозь которую просвечивает копоть мира. Кости его таза торчали, точно ребра перевернутой лодки на мелководье.
Рядом, хрипя и отплевываясь, какой-то бородач в пенсне пытался поймать за хвост пробегающую крысу, бормоча под нос: «Ничего, голубчик, это все химия, это все партикуляризм...»
Фредерик Бантинг вошел, спотыкаясь о брошенное эмалированное судно. Лицо его было серым, небритым, с прилипшим к щеке клочком ваты. В руках он сжимал шприц – громоздкое стеклянное чудовище, наполненное мутной, подозрительной взвесью, похожей на мясные помои. Чарльз Бест семенил следом, вытирая руки о несвежий халат, и мелко крестился, попадая пальцами себе в глаз.
– В колики его, – просипел Бантинг, озираясь на пролетающую мимо муху. – Коли в самое нутро, где смерть застряла.
Мальчик не мигал. Его глаза, огромные и пустые, отражали лишь серую мглу канадского полдня. Пахнуло ацетоном – сладковатым, приторным запахом гниения живого мяса. Кто-то за стеной истошно закричал, зазвенела разбитая посуда, пробежала медсестра с охапкой грязных бинтов, волоча их по полу, словно свадебный шлейф.
Игла вошла с противным хрустом, будто протыкали залежалую корку хлеба. Леонард дернулся, из уголка рта вытекла тонкая нитка слюны. Бантинг нажал на поршень, и мутная жижа – вытяжка из поджелудочной железы убитых телят – устремилась внутрь этого маленького, иссохшего храма.
Тишина на мгновение стала такой плотной, что казалось, ее можно резать ножом. Слышно было, как в углу палаты паук деловито упаковывает муху.
Прошел час, а может, и вечность. В окно ударилась птица, оставив на стекле кровавое пятнышко. И вдруг – едва заметно – пальцы мальчика шевельнулись. Взгляд, до этого блуждавший в черных дырах небытия, обрел тяжесть, зацепился за грязный обшлаг Бантинга. Смертный приговор, выписанный самой природой, вдруг оказался заляпан кляксой, перечеркнут небрежным росчерком этой грязной, пахнущей скотобойней жидкости.