Леонид Карпов – Всемирная история: грязная и вонючая. Том третий (страница 6)
Легенда начинается с того, что живые завидуют мертвому, потому что ему больше не надо выковыривать лед из-под ногтей. В сером небе висит мутное солнце, похожее на жирный глаз, который лениво наблюдает, как горстка вшей в погонах уходит в бесконечную, хлюпающую мглу.
Расстрел семьи Романовых
Сырой туман Екатеринбурга лезет в щели, перемешиваясь с запахом немытых тел, жженой махорки и скисших щей. В доме Ипатьева душно, как в брюхе издохшего кита. Часы хрипят, прежде чем выплюнуть два удара.
– Вставайте, – рычит голос, обросший щетиной и перегаром. – В городе беспокойно. Спустимся вниз, для безопасности.
Они идут по коридору – странная, нелепая процессия теней. Бывший император тащит на руках сонного, обмякшего мальчика; у мальчика тонкая шея и подбитый коленвал судьбы. Александра Федоровна плывет, задрав подбородок, цепляясь за остатки невидимого корсета, а за ней, шурша юбками, в которые зашиты фунты бриллиантов, семенят дочери. Бриллианты трутся о кожу, царапают плоть – мертвый блеск под грязным полотном.
В полуподвале пахнет известкой и крысиным пометом. Комната голая, как обглоданная кость.
– Стулья принесите. Даме сидеть не на чем, – цедит Юровский. Его лицо – маска из застывшего жира, глаза – две дырки в никуда.
Приносят два стула. Николай садится, качнувшись, как старая кукла. Рядом – сын, бледный, с открытым ртом, в котором блестит слюна. Остальные жмутся к стене, к обоям с дурацким цветочным узором, который в этой тесноте кажется сетью.
Вваливаются люди. Много людей. От них веет чесноком, оружейной смазкой и той особенной, потной бодростью, что бывает у мясников перед сменой. Юровский вытаскивает из кармана измятый листок, читает быстро, глотая окончания, будто торопится к девке или в нужник:
– …ввиду того, что ваши родственники продолжают наступление… Уралсовет постановил…
– Что? – переспрашивает Николай. Голос у него тонкий, домашний, совершенно лишний в этой каменной коробке.
– А вот что! – Юровский вскидывает маузер.
Мир лопается. Звук в подвале не катится эхом, он вязнет в плоти. Пороховой дым, густой и сизый, моментально забивает легкие, превращая комнату в мутный аквариум. Пули свистят, рикошетят от каменных стен, впиваются в штукатурку.
Это не пафосная гибель – это куча мала в тесной яме. Фрейлина мечется, закрываясь подушкой, из которой летит пух, перемешиваясь с кровавой моросью. Дочери в своих корсетах-панцирях оказываются почти бессмертными: пули звонко отскакивают от скрытых в лифах алмазов, превращая расстрел в абсурдную пытку.
– Коли их! Коли штыком! – орет кто-то, захлебываясь кашлем.
Сапоги скользят по полу, ставшему вязким. Повар падает в углу, прижимая к животу невидимую кастрюлю. Горничная кричит – долго, на одной высокой ноте, пока хруст стали не обрывает этот звук. Мальчик на полу дергается, как пойманный вьюн, Юровский в упор разряжает в него обойму, и по лицу палача течет чужая, теплая юшка.
Дым стоит такой, что не видно собственных рук. Только хрипы, всхлипы и металлический лязг. Империя догорает запахом жженого волоса и потрохов. Когда тишина наконец вваливается в комнату, слышно лишь, как где-то за стеной капает вода и тяжело, с присвистом дышит убийца, вытирая рукавом забрызганное пенсне.
В углу дохнет собака. Тихо, по-будничному.
Покушение на Ленина: выстрелы Каплан
Заводской двор Михельсона задыхался в мазутной хмари и запахе прокисшей капусты. Серое небо, низкое, как потолок в допросной, придавливало толпу к щербатому булыжнику. Люди – комья грязного сукна и небритого мяса – копошились, толкались локтями, сплевывали под ноги густую черную слюну. Где-то в стороне истошно визжала пила, и этот звук ввинчивался в череп, мешаясь с хриплым, картавым лаем, доносившимся с трибуны.
Ленин стоял на возвышении, маленький, в помятом пальто, похожий на встревоженного суслика. Он рубил воздух короткой ладонью, и слова его, тяжелые, как чугунные болванки, падали в толпу, но не зажигали, а только глубже вминали людей в грязь. Охраны не было – лишь какой-то матрос с бельмом на глазу лениво ковырял в носу штыком, глядя в пустоту.
Когда он пошел к автомобилю – неуклюжему черному чудовищу, фыркающему сизым дымом, – пространство вдруг сузилось. Воздух стал плотным, как кисель. Из толчеи, мимо потного шофера Гиля, вынырнула женская фигура. Фанни. Она щурилась, глядя сквозь толстые линзы очков, которые запотели от сырости. Лицо ее, бледное и острое, напоминало морду испуганной крысы. Рука в засаленной перчатке дрожала, вытягивая тяжелый «Браунинг».
Хлопки были сухими и ничтожными, похожими на треск лопнувших гнилых досок.
Первая пуля вошла в плечо, развернув тело вождя, как тряпичную куклу. Вторая ударила в шею. Ленин не закричал. Он как-то нелепо, по-детски охнул, схватился за горло, и сквозь пальцы потекла темная, почти черная жидкость, мгновенно впитавшаяся в пыльное сукно. Он осел на подножку машины, ткнувшись лицом в холодный металл крыла. Вокруг засуетились, кто-то уронил котелок с водянистой кашей, кто-то завыл тонко, по-собачьи.
Каплан стояла неподвижно, глядя в пространство своими незрячими глазами, пока чьи-то тяжелые сапоги не вмяли ее лицо в мазутную лужу.
В этот миг что-то окончательно лопнуло. Сквозь лязг заводских цепей и чавканье грязи проступил новый звук – гул огромной, безжалостной машины, у которой сорвало тормоза. Три свинцовых кусочка, выпущенные полуслепой женщиной, не убили человека, но убили остатки жалости. Над страной поплыл тяжелый запах железа и свежей крови: колеса «Красного террора» провернулись в первый раз, перемалывая в кашу кости, сословия и саму надежду на тишину.
Дебют писательницы Агаты Кристи
Стайлз-Корт задыхался в мазутной хмари 1920 года. В коридорах пахло кислыми щами, формалином и старой кожей – запах войны, которую только что выставили за дверь, но она все равно подглядывала в окна, вытирая гнойные глаза краем занавески.
Миссис Инглторп лежала на кровати, изогнутая дугой, как пересушенная вобла. Пальцы ее судорожно скребли простыню, выдирая нитки с таким звуком, будто кто-то пилил сухую кость. Рот ее был открыт, являя миру желтоватый налет на языке и остатки непереваренного ужина, застрявшие в щелях между зубами. Стрихнин – он ведь не терпит изящества; он выворачивает нутро наружу, превращая человека в нелепое насекомое, приколотое булавкой к грязному матрасу.
В углу, в тени огромного, покрытого пылью шкафа, шевелилось нечто маленькое и яйцеобразное. Это был беженец. Из него, как из дырявого самовара, сочилась вежливость, перемешанная с параноидальной страстью к симметрии.
– Пти-дежёне был подан не вовремя, – пропищал он, поправляя воротничок, который впивался в его жирную шею так сильно, что кожа над ним нависала синюшным валиком. – Хаос. Повсюду хаос. У нее даже судорога легла неровно. Несимметрично!
Он подошел к телу, обходя лужицу пролитого какао. Под ногами хрустнуло – то ли осколок стакана, то ли чей-то потерянный зуб. Пуаро – так звали это существо с лакированными штиблетами – достал крошечную щеточку и принялся чистить рукав покойницы, игнорируя ее выпученные глаза. Его усы, закрученные с жестокостью инквизитора, дрожали.
Труп был скучен, он был частью физиологии, которую следовало немедленно упаковать в герметичную коробочку логики. Убийство здесь не пахло кровью – оно пахло лавандовым мылом и свежезаваренным чаем. Смерть превращалась в ребус, в аккуратную расстановку шахматных фигур на засаленной скатерти бытия.
– Видите ли, Гастингс, – пробормотал Пуаро, обращаясь к человеку, который стоял у окна и бессмысленно ковырял пальцем дырку в обоях. – Смерть – это всего лишь беспорядок. Грязная клякса на скатерти цивилизации. Если мы найдем того, кто капнул, мы сможем сделать вид, что войны не было. Что миллионов гниющих тел в траншеях Соммы не существует. Есть только этот стакан, эта комната и мой чистый платок.
Гастингс обернулся. Его лицо было бледным, как вареная репа.
– Но она ведь синяя, Эркюль. Она совсем синяя и пахнет... нехорошо.
– Это дедукция, мой друг, – Пуаро брезгливо поднял с пола обрывок завещания, выпачканный в чем-то буром. – Мы упакуем этот ужас в коробочку. Мы превратим предсмертный хрип в логическую задачу. Один яд, один запертый дом, один убийца. Никаких газовых атак, только уютное, домашнее предательство. Это так... успокаивает.
Снаружи, за стенами Стайлза, мир продолжал кашлять кровью и разваливаться на куски. А здесь, в густом мареве абсурда, маленький человечек в тесном пальто уже раскладывал улики, как пасьянс на груди мертвеца. Он строил забор из логики, чтобы не видеть бездны.