Леонид Карпов – Всемирная история: грязная и вонючая. Том первый (страница 8)
Чеканка первых монет
В Сардах хлюпало. Грязь здесь была особенная, лидийская: жирная, перемешанная с овечьим пометом, битым кирпичом и ошметками гнилой рыбы. Над Пактолом висел пар, тяжелый, как мокрое одеяло. Пахло кислым потом, горелым медом и железом.
Царь Гиг – или тот, кто теперь называл себя царем, коренастый старик с желтыми белками глаз и бородавкой, из которой рос пучок жестких седых волос, – сидел на низком табурете посреди двора. Вокруг него теснились люди, морды, спины. Кто-то постоянно сморкался в кулак, кто-то жевал вяленую саранчу, причмокивая и сплевывая шелуху прямо на царские сандалии.
– Вари, – прохрипел Гиг, не глядя на раба.
Раб, голый по пояс, покрытый сажей и свежими ожогами, мешал в глиняном горшке булькающее варево. Это не был суп. В горшке плавился электрум – природная смесь золота и серебра, похожая цветом на мочу больного лихорадкой.
Рядом, на перевернутой лохани, сидел писец с гноящимися глазами. Он чесался костяным стилом и что-то бормотал про пропорции, про «чистоту» и «меру».
– Раньше как было? – Гиг потянулся, хрустнув позвонками так, что стоящий рядом воин в помятом медном шлеме вздрогнул и уронил копье в жижу. – Ты мне быка, я тебе – три слитка. Твой бык дохлый, мой слиток кривой. Мы лаемся, мы плюем друг другу в бороды, мы чувствуем жизнь! Дух был!
Он выудил из чана маленькую каплю застывающего металла. Она была горячей, но Гиг только перекатывал ее в грубых пальцах, оставляя на золоте отпечатки кожи.
– Теперь – математика, – царь сплюнул под ноги. – Теперь я ставлю печать. Слышишь, ты, паршивец?
Он схватил за ухо проходящего мимо торговца пряностями. Тот задрожал, от него пахло корицей и застарелым страхом.
– Вот этот кругляш. На нем лев. Мой лев. Видишь морду? Видишь, как он скалится? Это значит, что я – я лично! – гарантирую, что здесь ровно столько веса, сколько надо, чтобы купить твою жену, твою совесть и этот мешок прелого шафрана. Нам больше не надо верить друг другу. Нам надо верить льву.
Гиг положил каплю металла на наковальню. Подмастерье, сопливый мальчишка с бельмом, ударил тяжелым молотом, на котором был вырезан зеркальный рельеф звериного оскала. Клац. Звук был сухим, коротким, окончательным.
Золотая капля сплющилась в уродливый, неровный диск. Теперь это не был кусок земли. Это была идея.
– Бери, – Гиг бросил монету в грязь. – Она одинаковая. Все они теперь будут одинаковыми. Как вши на собаке. Ты можешь ее не любить, ты можешь меня ненавидеть, но ты примешь ее, потому что число не врет. Мы убили тайну сделки, парень. Теперь все – счеты.
Торговец упал на колени, шаря пальцами в жиже, выуживая маленькое желтое солнце. Он вытер его о край своего грязного хитона и лизнул. Металл был безвкусным.
Во дворе продолжалась суета. Кто-то тащил за ногу сопротивляющуюся козу, кто-то громко молился, стоя в луже мочи, кто-то бил раба палкой по ребрам – звук был глухой, как по пустому барабану. А в углу, на куче мусора, сидел сумасшедший и чертил на стене бесконечные ряды цифр, задыхаясь от восторга и копоти.
Доверие стало вещью. Маленькой, твердой и холодной. Мир перестал быть лесом, полным духов и случайностей; он стал гроссбухом, который вел Бог-бухгалтер с окровавленными руками.
– Следующий! – крикнул Гиг, ковыряя в ухе золотым стилом. – Вари еще. Еще печатай. Скоро мы все измерим. И всех взвесим. И ничего не останется, кроме цифр в пустоте.
Над Сардами пошел мелкий, едкий дождь, превращая город в бесконечную, серую таблицу, где каждый вздох уже был оплачен и занесен в колонку «расход».
Сожжение великого храма Соломона
Жара в Иерусалиме стояла густая, как пережаренный бараний жир. Небо, выбеленное зноем, казалось, вот-вот треснет и вывалит на город требуху раскаленных звезд. Храм еще не горел целиком, но уже сочился густым, жирным дымом; это горели кедровые балки, пропитанные веками молитв и гарью жертвоприношений.
Кто-то в толпе, похожий на облезлого пророка с обломком ослиной челюсти в руках, истошно выл, пытаясь перекричать лязг вавилонского железа. Железа было много. Оно было тусклым, потным, пахнуло кислым вином и чужой, немытой кожей. Войска Навуходоносора двигались в каком-то ленивом, сомнамбулическом беспорядке. Огромный детина в чешуйчатом панцире, хрюкая от натуги, пытался отодрать золотой лист с косяка ворот, а мимо него тащили связанного священника, чья борода запуталась в кистях цицит.
– Господи, помилуй, – бормотал кто-то в грязи, сплевывая выбитый зуб. – Или не милуй, все едино.
Внутренний двор Храма превратился в кучу мусора. Священные сосуды, сваленные в кучу, звенели под сапогами халдеев, как дешевая кухонная утварь. Маленькая, облупленная собачонка с безумными глазами носилась между ног гигантов, пытаясь ухватить за полу хитона пробегавшего мимо пленника. Пленник, старик с лицом, исчерченным морщинами-канавами, тащил на спине медный таз и глухо хихикал.
Вдруг Святая Святых дохнула жаром. Огонь был не величественным, а каким-то суетливым, грязным. Пламя облизывало занавеси, и они опадали серыми, вонючими лоскутами. В воздухе летали перья, пепел и обрывки свитков, похожие на дохлых мотыльков.
Начался исход. Длинная, ломаная кишка из людей потянулась к востоку. Пленников гнали, как скот, подталкивая тупыми концами копий в спины, покрытые язвами и пылью. Какой-то вавилонянин с лоснящимися завитыми бакенбардами, задыхаясь от кашля, пытался играть на захваченной лире, но струны только жалобно и фальшиво взвизгивали.
– На реках Вавилонских, – просипел кто-то в хвосте колонны, – там сидели мы и... и что? И ничего. Жрать охота.
Город позади оседал серой гнилью. Великая драма начиналась не с криков отчаяния, а с хлюпанья сандалий по жирной грязи, перемешанной с кровью и пеплом, и с абсурдного чувства, что Бог просто отвернулся, чтобы почесать затылок.
Пир Валтасара и «Слова на стене»
В зале пахло не праздником, а прокисшим жиром, застарелым потом и мочой – кто-то из придворных не добежал до нужника, да так и заснул в углу под грудой парчи. Стены потели. По низким сводам Вавилона полз тяжелый, маслянистый дым от факелов, который не уходил наружу, а оседал на лицах липкой сажей.
Валтасар, с лицом цвета сырого теста, ковырял в зубах золотой иглой. Его челюсть едва двигалась – мешал огромный, в два кулака, кусок недожеванной ослятины, застрявший в щеке. Он не пил вино, он вливал его в себя, как в сточную канаву, и темно-красная струйка стекала по бороде, путаясь в фальшивых локонах и жемчужных нитях.
– Еще... – прохрипел он, толкая ногой раба с перебитым носом.
Раб споткнулся о чье-то тело, выронил кубок из Иерусалимского храма. Тот со звоном покатился по грязным плитам, собирая на себя объедки и харкатину. Где-то в глубине залы истошно визжала обезьяна, привязанная к ножке стола. Ее кормили острой горчицей ради забавы, и теперь животное судорожно испражнялось прямо на сандалии вельможи, который, впрочем, ничего не замечал, самозабвенно ковыряя пальцем в гноящемся ухе.
И тут воздух стал густым, как кисель. Звуки не смолкли, нет – они стали плоскими, картонными.
Из стены, прямо над щербатым выступом, где скопилась вековая пыль, высунулась рука. Она не была божественной в привычном смысле – серая, морщинистая, с обломанными, грязными ногтями, как у трупа, которого слишком рано вырыли из земли. Рука не дрожала. Она медленно, с каким-то омерзительным скрипом, начала царапать по известке.
Мене...
Валтасар икнул. Из его ноздри вылезла тонкая струйка крови.
Мене, текел...
Буквы не сияли – они прогорали в камне, распространяя запах паленой кости и тухлятины. Вокруг воцарился хаос, но не величественный, а суетливый, мелкий. Кто-то упал в рвотные массы, пытаясь рассмотреть надпись; евнух с трясущимися щеками начал заикаться, выплевывая куски непереваренной маслины.
Упарсин.
Рука исчезла так же буднично, как появилась, оставив после себя лишь пятно копоти.
– Даниила... ведите... – выдохнул царь, чувствуя, как внутри него что-то окончательно лопнуло.
А в это время снаружи, в густом тумане у Евфрата, персы уже входили в город. Они шли молча, по колено в жидкой грязи, обходя перевернутые корзины с мусором и трупы собак. Империя не рушилась с грохотом – она просто оседала, как старый сарай, под собственной тяжестью и зловонием, в то время как во дворце Даниил, брезгливо приподняв подол грязного плаща, объяснял полумертвому царю, что его жизнь взвешена и признана слишком легкой. Даже легче, чем та вонючая обезьяна под столом.
Вступление Кира Великого в Вавилон