Леонид Карпов – Всемирная история: грязная и вонючая. Том первый (страница 4)
У кромки поля стоит столб. На столбе – череп тура, обмазанный красной охрой. Это Собственность. Хорь рычит на каждого, кто подходит ближе шага. Его палка – уже не просто копалка, а власть. Кто не сеет, тот не ест. Кто не ест, тот подохнет за стеной, в диком поле, где еще воет ветер, не прирученный человеком.
– Мое, – шепчет Хорь, гладя ладонью жирный ком серозема. – И кость моя. И зерно мое. И ты, гнида, тоже мой.
В воздухе висит запах гари и вареной каши, густой, как клей. Кто-то спотыкается, падает лицом в свежий посев, сучит ногами в самодельных шкурах. Никто не помогает. Все смотрят в землю. Земля теперь – господин. Она не отпускает. Она привязала их к себе невидимой пуповиной, заставила горбиться, вырождаться в этих тесных, душных щелях между домами, которые скоро назовут городом.
А над всем этим – ироничный клекот ворона. Ворон знает: те, кто перестал бежать, уже в ловушке. Амбар – это первая клетка.
Хорь снова тычет палкой. Глина чавкает. Цивилизация начинается с того, что у тебя под ногтями всегда остается чужая грязь.
Приручение человеком кошек
Сырость. Сквозь дырявую соломенную кровлю в хижину втекает белесое, как рыбий глаз, утро. Пахнет прелой овчиной, прогорклым жиром и застоявшимся потом десяти поколений, не знавших мыла. В углу, в месиве из глины и битых ракушек, копошится старик – горбатый, с лицом, изборожденным морщинами, как высохшее русло ручья. Он чавкает, пережевывая жесткий корешок, и сплевывает бурую жижу себе под ноги, где в грязи копошатся жирные, лоснящиеся мыши.
Мыши здесь везде. Они шуршат в закромах с драгоценным эммером, пищат под подстилками, смело пробегают по парализованным ногам вождя. Они – истинные хозяева этой каменистой земли.
У входа, в полосе мутного света, застыло Существо.
Оно появилось три луны назад. Рыжее, поджарое, с глазами цвета незрелого лимона, в которых застыло бесконечное, ледяное презрение к человеческому копошению. Это не собака, лижущая руку за обглоданную кость. Это маленький бог, пришедший из колючих кустарников, чтобы оценить масштаб катастрофы.
Старик замирает. В челюсти хрустит.
Зверь делает шаг. Его лапы не оставляют следов в жиже, он идет по колено в нечистотах, но остается стерильно чистым. Это оскорбление для всей этой грязной, хрипящей цивилизации хомно сапиенсов. Кошка останавливается у корчаги с зерном, где как раз пирует особенно наглый грызун.
Мгновение – и пространство схлопывается. Ни звука, только короткий хруст шейных позвонков. Мышь обмякает, а зверь не ест ее. Он кладет приношение к ногам старика, выгибает спину и издает звук, похожий на скрежет камня о камень. Утробный рокот.
Старик протягивает дрожащую, покрытую коростой руку. Пальцы тонут в невероятной, нездешней мягкости меха. В этот миг в тесном, зловонном пространстве заключается Великий Пакт. Кровь за уют. Смерть воров за тепло очага.
– Тварь... – сипит старик, и в его голосе смешиваются ужас и нежность. – Пришла все-таки. Сама пришла.
Через вечность их найдут вместе. В тесной яме, вырытой в известняке. Его кости, изъеденные артритом, и ее хрупкий скелет, прижатый к плечу. Человек забрал с собой единственное существо, которое не служило ему, а просто согласилось терпеть его соседство. В этой могиле, среди вони и тлена, родилась цивилизация, у которой теперь был сторож с вертикальными зрачками.
Строительство пирамиды Хеопса
Солнце над Гизой не светит – оно давит, как раскаленная чугунная плита, впечатывая в песок вонь немытых тел, прокисшего пива и сырой рыбы. Небо цвета грязной извести низко висит над плато. В этом мареве воздвигается Нечто.
Хемиун, тяжело дыша, продирается сквозь копошащуюся массу тел. У него одышка и жирная складка на затылке, залитая потом. Мимо волокут известняковый блок – тушу мертвого белого зверя. Скрежет камня по дереву ввинчивается в уши, заглушая хрипы надсмотрщиков. Кто-то из рабочих падает, и его тут же, не прерывая движения, втаптывают в жирную грязь нильского ила, перемешанную с испражнениями. Жизнь здесь дешевле, чем глоток теплой, полной личинок воды.
– Выше! – орет кто-то невидимый, захлебываясь кашлем. – К самому Солнцу в пасть!
Это архитектура удушья. В узких галереях темно, хоть глаз выколи; факелы коптят, выжигая остатки кислорода. Внутренние коридоры пирамиды пахнут не вечностью, а аммиаком, касторовым маслом коптилок и безнадегой. Стены смыкаются, они влажные от конденсата и тяжелого дыхания тысяч легких. Пространство схлопывается в узкий лаз. Здесь, в Большой галерее, абсурд достигает пика: люди-муравьи тащат гранитные плиты вверх, в темноту, чтобы замуровать там одного-единственного иссохшего человечка, возомнившего себя богом.
Хеопс сидит в тени временного навеса, атакуемый мухами. Он ковыряет в зубах золотой зубочисткой, глядя, как горизонт заваливается от тяжести его собственного эго. В воздухе висит пыль – мелкая, едкая, она забивает поры, превращая живых в статуи еще до смерти.
– Стоит? – сипит фараон, не глядя на зодчего.
– Стоит, – отвечает Хемиун, вытирая лицо грязным краем шендита. – И стоять будет. Камни притерты так, что волос смерти не пролезет.
Рядом, в канаве, юродивый хохочет, выплевывая кровавую пену, и тычет пальцем в небо, где среди белесой мути проступает геометрия безумия. Два с половиной миллиона блоков. Каждый – как чей-то невыкрикнутый стон. Это не триумф духа, это триумф каменной одышки.
Пирамида не растет вверх – она высасывает соки из земли, тяжелея с каждым часом, пока не становится единственной реальностью в этом мире, где плоть гниет, а камень торжествует. Вечность выиграла спор, просто перестав замечать людей, копошащихся у ее подножия в собственной нечистоте.
На вершине, в мареве, будет блестеть пирамидион – бесполезный, как прыщ на спине гиганта. А внизу продолжается возня: чавканье сандалий по жиже, мат на забытых диалектах и вечный, сухой шелест песка, который уже начал медленное наступление на этот памятник величайшему человеческому одиночеству.
Завершение строительства Великой пирамиды Хеопса
В Гизе стоял туман, густой и кислый, перемешанный с известью, овечьим калом и испарениями тысяч потных тел. Солнце, тусклое, как заплывший глаз утопленника, едва пробивалось сквозь взвесь. Повсюду хлюпало. Из невидимых щелей в камне сочилась жижа, похожая на сукровицу.
Пирамида не возвышалась – она нависала, вдавливая окрестности в песок. Стены ее, еще не облицованные до конца белым известняком, казались кожей гигантского, освежеванного зверя.
На самой вершине, в тесноте, где не продохнуть от запаха прогорклого жира и нечистот, копошились люди. Слышалось невнятное хрипение, чавканье и чей-то тонкий, непрекращающийся скулеж. Какой-то чиновник с перекошенным париком и в грязном, залитом вином шендите, пытался просунуть голову между плеч каменотесов.
– Давай, – сипел он, толкая в бок горбатого рабочего. – Суй его, проклятое порождение Сета. Пирамидион ждет.
Последний камень – бенбен – был скользким от разлитого масла. Его тащили на кожаных ремнях, которые впивались в мясо ладоней, оставляя сизые борозды. Кто-то споткнулся. Раздался хруст – сухой, деловитый, как ломается сухая ветка. Человек исчез внизу, в серой мути, даже не вскрикнув, лишь чавкнуло что-то об уступ десятью метрами ниже. Никто не обернулся.
– Куда ты его тычешь? – закричал главный зодчий, чесавший под мышкой костяной палочкой. – Косо же! Боги смеяться будут! Вечность пойдет трещинами!
Зодчий был стар, из носа у него капало на чертежный папирус, превращая расчеты в грязные кляксы. Рядом карлик в ошейнике деловито обгладывал куриную кость, бросая объедки прямо под ноги работающим.
Камень наконец вошел в паз. Вошел со звуком, напоминающим отрыжку. Все замерли. В наступившей тишине было слышно только, как ветер свистит в волосах и как где-то далеко внизу надрывно кашляет надсмотрщик.
– Ну? – спросил зодчий, вытирая палец о бедро рабочего. – Выше этого ничего нет?
– Ничего, господин, – ответил горбатый, сплевывая густую слюну на свежеуложенный гранит. – Только небо. А небо пахнет кислятиной.
Чиновник вдруг икнул и начал мелко, по-бабьи креститься (хотя креста еще не изобрели), потом вспомнил, где он, и просто погрозил кулаком невидимому горизонту. Снизу, из бездонной глубины строительных лесов, донесся многоголосый рев, похожий на стон забиваемого скота. Это армия строителей узнала, что работа окончена.