Леонид Карпов – Всемирная история: грязная и вонючая. Том первый (страница 1)
Леонид Карпов
Всемирная история: грязная и вонючая. Том первый
Большой взрыв
Вначале было тесно. Так тесно, что некуда было плюнуть, да и нечем – слюна еще не выварилась в общем котле, где кипело густое, маслянистое Ничто. Пахло не вечностью, а прокисшей капустой, паленой шерстью и застарелым потом, будто в каморку размером с вошь набили весь будущий род человеческий вместе с их сапогами, патефонами и коровами.
Повсюду – копошение. В этой кромешной, липкой жиже кто-то невидимый сопел прямо в ухо, тыкал в ребра острым локтем еще не рожденного созвездия. Хлюпало. Какая-то сволочь впотьмах пыталась натянуть на себя общее одеяло материи, которой на всех не хватало. Слышалось бормотание: «Куда прешь? Осади, мил человек, здесь тебе не синагога».
В самом центре этой свалки, в точке, которую потом назовут сингулярностью, сидел на корточках зачуханный Режиссер Мироздания в засаленном ватнике. Он ковырял в носу грязным пальцем, выуживая оттуда ошметки будущих галактик.
– Ну что, сподобимся? – прохрипел он, обращаясь к пустоте, которая пучила на него бельма.
Пустота молчала, только где-то в углу, где намечался Млечный Путь, кто-то надсадно кашлял, выплевывая вместе с мокротой первые протоны. Все было завалено каким-то хламом: ржавые цепи времени, битые черепки пространства, обрывки старых газет, которых еще не напечатали, но которые уже пожелтели от ожидания. Грязь была повсюду – жирная, черноземная, она забивалась под ногти Бытия.
– Тошно мне, – сказал Режиссер Мироздания и вытер руки о штанину. – Ни вздохнуть, ни пернуть. Теснота, господи помилуй...
Он нащупал в кармане спички. Спички были сырые, головки крошились. Он чиркнул раз – только искра высеклась и тут же утонула в киселе антиматерии. Чиркнул два – из темноты выплыла чья-то лошадиная морда, обслюнявила ему плечо и снова канула в небытие.
А потом случилось. Без всякого пафоса, без трубного гласа. Просто что-то лопнуло, как перезревший гнойник. Раздался звук, похожий на то, как если бы огромный сапог наступил на спелый арбуз. Вспыхнуло серым, мутным, неприютным светом – таким, какой бывает в четыре утра в казенном коридоре.
И все повалило наружу.
Выплеснулись водородные туманности, похожие на развешанное в прачечной мокрое белье. Полетели камни, искры, сопли, шестеренки. Все это месиво – со скрежетом, матом и визгом – рвануло в разные стороны, расширяя эту жуткую, вонючую коммуналку до размеров мироздания. Кто-то закричал: «Хватай, а то убежит!», но хватать было уже нечего.
Свет мешался с грязью, фотоны путались в бородах патриархов, которые еще не родились, но уже вовсю чесались. Время, как пьяный фельдшер, споткнулось о порог и поползло вкривь и вкось, отсчитывая свои паршивые секунды.
Режиссер Мироздания в ватнике стоял посреди этого содома, зажмурившись, и только сплевывал под ноги разлетающиеся туманности.
– Развели, понимаешь, панораму... – пробормотал он, утирая со щеки липкую звездную пыль. – Теперь вот мети это все миллиарды лет. Тьфу на вас.
А Вселенная все летела и летела – огромная, нелепая, заваленная мусором, пахнущая сырым подвалом и абсолютным, неоспоримым одиночеством. Секунда ноль закончилась. Начался понедельник.
Мел-палеогеновое вымирание
Небо цвета застиранной попоны, набухшее желчью и известковой пылью, низко висело над болотом. В густом, маслянистом воздухе плавал запах гнилой чешуи и скисшего хвойного сока.
Старый трицератопс, чья морда была изрыта глубокими оспинами и покрыта запекшимся пометом кетцалькоатлей, безуспешно пытался почесать роговой воротник о корявый ствол гинкго. Дерево ответило глухим, утробным скрипом. Вокруг, в липкой серой жиже, копошилась мелочь: какие-то панцирные недотыкомки грызли друг другу хвосты, хлюпая и чавкая. В этой суете не было величия империи – лишь бесконечное, потное самовоспроизводство плоти.
Вдруг звук исчез. Мир онемел, как ударенный пыльным мешком по голове.
На горизонте, там, где туман сходился с соленой кромкой океана, беззвучно расцвела белая опухоль. Она росла стремительно, выжигая сетчатку, превращая вечер в стерильную операционную. Астероид Чикшулуб не ударил – он ввалился в атмосферу, как пьяный фельдшер в тесную каморку, вышибая двери вместе с косяками.
Через секунду пришел жар.
Тираннозавр, только что терзавший тушу мелкого гадрозавра, замер с куском волокнистого мяса в пасти. Его крошечные, налитые дурной кровью глазки закатались. Шкура на боку зашипела, пошла пузырями, как старая клеенка на кухонном столе. Он попытался издать рык, но из горла вылетел лишь сиплый свист – легкие мгновенно превратились в сухари.
А потом пришла стена. Не вода и не воздух, а плотная взвесь из испаренного камня, песка и обломков богов. Она катилась по равнине, перемалывая многотонные костяки в мелкую муку. Великие ящеры, правившие миллионы лет, в это последнее мгновение выглядели нелепо: задравшиеся лапы, непроизвольное испражнение, немые крики в забитые пеплом глотки.
Все смешалось в серый кисель: папоротники, короны тиранов, панцири черепах и слизь. Абсурдная доминанта плоти закончилась коротким, грязным всхлипом.
Наступила долгая, холодная темнота, в которой только мелкие, похожие на крыс существа, дрожа в норах, доедали обгоревшие ошметки былого величия, чавкая в абсолютной тишине пустого мира.
Начало прямохождения у предков человека
Жижа была повсюду: в ушах, между пальцами ног, в самой мысли о завтраке. Липкое, серое крошево африканского плиоцена вбивалось под ногти, когда Укрр, самый сутулый и вонючий гоминид в стае, в очередной раз зарылся носом в прелую листву. Рядом кто-то хрипел, испражнялся и чавкал – свои, родные. Мир пах гнилым деревом и несвежей мочой.
В высокой траве, похожей на частокол из ржавых копий, было тесно. Трава лезла в глаза, хлестала по шелушащимся щекам, скрывала тех, кто хотел Укрра съесть, и тех, кого хотел съесть он. Жизнь состояла из бесконечного разглядывания чужих пяток и волосатых задов. Мир был горизонтален, мокр и предельно понятен в своей безнадежности.
Вдруг что-то щелкнуло. Не в челюсти – та привычно перемалывала жесткий корень, – а где-то в позвоночнике, заросшем соляными отложениями и лишаем. Укрр замер. Его левое колено, изъеденное артритом еще до изобретения самого слова «артрит», издало звук лопнувшей сухой ветки.
Он начал подниматься.
Это было нелепо. Его сородичи, копошащиеся внизу, в самом соку навозной жижи, задрали морды. Один, с гноящимся глазом, иронично сплюнул кусок недожеванной гусеницы прямо Укрру на подъем стопы. Мол, куда ты, дурень? Там же ветер. Там же видно все.
Укрр выпрямлялся долго, с хрустом, преодолевая сопротивление собственной шкуры, которая за миллионы лет привыкла быть палаткой для блох. Поясница взвыла. Кровь, веками отливавшая от головы к тяжелым кулакам, вдруг кинулась вверх, в мозг, вызывая тошноту и вспышки сального света перед глазами.
И вот он встал. Голова пробила слой колючего озона.
Руки, эти грязные, покрытые струпьями крюки, которыми он только что ковырял в земле, вдруг повисли вдоль туловища. Пустые. Бесполезные. Беспомощные. Они больше не держали планету. Они стали лишними, как хвост у рыбы на сковородке. Правая пятерня судорожно дернулась, будто уже искала, за что бы схватиться – за перо, за долото, за горло ближнего.
Над травой было страшно. Там было небо – огромная, бессмысленная кастрюля, полная холодного света. Укрр посмотрел вверх. Его взгляд, привыкший к фактуре перегноя, наткнулся на первые звезды. Они висели там, как застывшие капли жира в остывшем супе.
– Э-э... – выдавил он, и слюна, смешанная с грязью, потекла по подбородку, пачкая грудь.
Он больше не видел землю. Он видел бездну. И в этой бездне не было ни еды, ни самок, ни укрытия. Был только холодный, абсурдный триумф вертикального позвоночника. Снизу донеслось недовольное уханье – стая требовала, чтобы он вернулся в уютную, вонючую траву. Но Укрр стоял, пошатываясь на кривых ногах, и смотрел в пустоту, пока в его ладонях зарождалась будущая тоска всех библиотек мира.
Триумф пах мочой и холодным космосом.
Первые каменные орудия
Слизь перемешалась с серой костяной мукой. С неба, похожего на выстиранную в щелоке ветошь, сыпалась липкая дрянь – не то снег, не то пепел издохшего вулкана. Пахло тухлой рыбой и мочой предков. В густом, как кисель, тумане копошились существа: лохматые, с низкими лбами. Из носа у них текла густая, зеленоватая жижа, которую они периодически слизывали с верхней губы, не отрываясь от дела. Кто-то в глубине оврага истошно завыл, захлебнулся и стих.