Леонид Карпов – Впечатлительная Грета – 5. Вечная Мамзель (страница 4)

Грета вошла в зал кривых зеркал, затаив дыхание в предвкушении чуда. Свет мягко бликовал на изогнутых поверхностях, обещая магию. Но, едва взглянув в первое же зеркало, мадемуазель в ужасе всплеснула руками:

– Боже мой, кто это?! Я что, тайно перешла на пельменную диету?

Оптическая иллюзия безжалостно добавила ее силуэту добрую пару пудов, превратив Грету в наливную сдобную булочку. Мадемуазель схватилась за сердце, но вовремя нащупала в сумочке заветную стограммовую плитку нидерландского шоколада. Тревога отступила.

– Мущина – он как кривое зеркало, – философски подытожила она, бросив презрительный взгляд на «пельменное» отражение. – Всегда врет, даже когда молчит!

Следующий зеркальный холст преобразил ее до неузнаваемости, вытянув ноги до бесконечности. Грета так и застыла:

– Вот это фокус! Настоящая супермодель, только подиума не хватает.

Она кокетливо притопнула, но отражение вдруг запуталось в собственных ходулях и нелепо покачнулось.

– Караул! – пискнула Грета. – Ноги такие длинные, что я забыла, как ими управлять!

В соседнем зеркале произошло и вовсе немыслимое: двойник Греты дерзко подмигнул ей.

– Какая наглость! – возмутилась мадемуазель, поправляя шляпу-кактус. – Ты что, намекаешь, что я перебрала с утренним ликером?

В ответ отражение бесцеремонно показало язык. Вместо того чтобы обидеться, Грета расхохоталась – градус абсурда в комнате наконец-то совпал с ее внутренним ритмом.

Но настоящий триумф ждал ее впереди. Очередное зеркало превратило ее бюст в нечто монументальное и величественное.

– Ого! – выдохнула Грета, поправляя воображаемое декольте. – С такими «достопримечательностями» я могу не только привлекать внимание, но и диктовать условия мировой политике!

В ее воображении тут же развернулось целое полотно: утро, чашечка кофе и она – обладательница форм, способных довести до грехопадения самого сурового отшельника.

Грета уже видела, как открывает собственный дом моды, где подиумом станут городские бульвары, а ее тело – главным арт-объектом. Она представляла, как прохожие замирают, не в силах отвести взгляд от ее ослепительного образа и «огромных глаз», сияющих внутренним пожаром.

Однако в самый разгар триумфальных видений в голове Греты всплыла старая, как мир, фраза: «Главное в человеке – его внутренний мир». Эта аксиома всегда служила ей якорем, не давая окончательно улететь в стратосферу собственных фантазий. Страхи и комплексы, еще утром казавшиеся неподъемными валунами, вдруг съежились до размеров гальки.

– Ну и пусть я только что была похожа на карикатуру в кулинарной книге! – решительно заявила она своему искаженному силуэту. – Уверенность в себе – вот лучший корсет, а самоирония – самая дорогая помада!

Напоследок она бросила взгляд на то самое дерзкое зеркало, которое снова попыталось состроить ей глазки.

– Какая неисправимая наглость! – Грета шутливо погрозила пальцем своему отражению, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло.

Грета выпорхнула из комнаты смеха прямо в объятия города. Город, в отличие от зеркал, встретил ее привычным гулом и серостью асфальта, но для мадемуазели все изменилось. Она несла себя по тротуару, словно драгоценную вазу, а ее шляпа-кактус в лучах заката казалась короной сказочной империи.

Внезапно путь ей преградил знакомый, которого она называла Господином Прутом (он был тонким, сухим и напоминал абсолютно прямую ветку). Он замер, потирая очки, и с нескрываемым подозрением уставился на ее наряд.

– Мадемуазель Грета, – проскрипел он, – я, конечно, привык к вашим… особенностям, но зачем вы надели на голову ботанический сад? Это же непрактично!

Раньше Грета бы вспыхнула от возмущения или начала оправдываться, но сегодня в ее сумочке-банане лежал шоколад, а в душе – абсолютный покой. Она окинула соседа взглядом, в котором читалось легкое превосходство супермодели на отдыхе.

– Видите ли, сударь, – томно произнесла она, поправляя стразы на кактусе. – Практичность – это удел табуреток. А я сегодня настраиваюсь на волну вдохновения. К тому же, мой кактус утверждает, что вы слишком часто хмуритесь, а это вредит цвету лица.

Она грациозно обогнула онемевшего соседа, и ее пуговицы на подоле издали прощальный мелодичный треск, похожий на издевательский смешок.

Грета направилась к небольшому уличному кафе. Сев за столик, она заказала самый большой эклер и чашку крепкого кофе. Когда заказ принесли, она поймала свое отражение в блестящем боку кофейника. Оно было крошечным, вытянутым и невероятно забавным.

– Ну и пусть, – прошептала она, отламывая кусочек пирожного. – Если мир хочет быть кривым, я буду его самой яркой деталью.

Она с аппетитом принялась за десерт, заедая его еще и принесенным шоколадом. Мадемуазель уже планировала, как завтра превратит обычную покупку хлеба в грандиозный выход в свет. Ведь теперь она знала главный секрет: зеркала могут врать сколько угодно, пока у тебя есть шляпа с перьями и железная уверенность в собственной неотразимости.

Выходя из кафе, мадемуазель почувствовала странную легкость: то ли плитка шоколада в сочетании с крепким кофе вызвала в ней сахарный экстаз, то ли загадочное зеркало, что дерзко подмигнуло ей в аттракционе, оставило на ее сетчатке невидимый след иного измерения. Разум Греты, уставший от диктатуры прямых линий и скучных пропорций, радостно капитулировал, решив, что отныне весь город станет ее личной комнатой смеха.

Мир, словно заразившись от аттракциона, окончательно «поплыл». Она шла по бульвару, и ей казалось, что сами здания начали подстраиваться под ее новый ритм: фонарные столбы изгибались в галантном поклоне, а окна домов выпучивались, как глаза изумленных прохожих.

Она заглянула в витрину дорогого бутика. Вместо манекенов в строгих костюмах она увидела там саму себя – бесконечно длинную, извивающуюся, как розовая лента.

– Ну вот, – фыркнула Грета, поправляя шляпу-кактус, которая в отражении превратилась в гигантский светящийся небоскреб. – Наконец-то архитектура города соответствует моим амбициям!

Затем она зашла в местный почтамт, чтобы отправить открытку. Интерьер здесь всегда был сухим и пыльным, но сегодня Грета видела его иначе. Лица клерков за конторками растягивались в широкие, плоские блины, а очереди изгибались причудливыми зигзагами, превращаясь в живой орнамент. Когда она протянула марку, ее рука в собственном воображении стала длинной и тонкой, как у инопланетной баронессы.

– Мадемуазель, на вас… кактус, – пробормотал почтовый работник, чье лицо в глазах Греты сейчас напоминало подтаявший зефир.

– Это антенна для приема комплиментов из параллельных миров, – отрезала она, звонко припечатав марку. – У вас тут слишком много прямых углов, это сужает кругозор!

Выйдя на площадь, она остановилась у фонтана. Вода не просто текла – она дробилась на тысячи крошечных зеркал, в каждом из которых Грета видела новую версию себя: то величественную великаншу, то крошечную фею в атласной обертке. Она поняла, что «кривое зеркало» – это не комната в парке, а ее личный фильтр.

Грета решительно двинулась дальше, чувствуя, как ее банты на туфлях не просто подрагивают, а буквально диктуют городу правила искривления пространства. Она больше не боялась выглядеть нелепо. В мире, где все – иллюзия, быть самой яркой карикатурой – это и есть истинная свобода.

Грета свернула на продуктовый рынок, и эта локация тут же превратилась в сюрреалистический натюрморт. В ее глазах прилавки потеряли былую устойчивость: ряды пузатых баклажанов вытянулись в фиолетовых жирафов, а груды апельсинов казались россыпью маленьких солнц, пульсирующих в такт ее шагам.

Она подошла к рыбному отделу. За прилавком стояла торговка, чье лицо в восприятии Греты напоминало огромную, добродушную камбалу.

– Мадемуазель, – прохрипела «камбала», косясь на шляпу-кактус, – у вас перья в чешую попадут.

– Это не перья, это искры вдохновения! – парировала Грета, глядя, как отражение ее розового атласа в мокрой чешуе карпов дробится на тысячи мерцающих осколков. Ей казалось, что рыбы в аквариуме смотрят на нее через свое «кривое стекло» и наконец-то видят в ней свою – такую же яркую и не вписывающуюся в земную геометрию.

Затем ее занесло в старую библиотеку. Здесь эстетика искажения стала почти осязаемой. Длинные коридоры между стеллажами сужались и расширялись, словно гармошка. Книжные корешки, обычно чинно стоящие в ряд, плясали перед глазами, выгибая спинки.

Грета подошла к высокому полированному шкафу из темного дерева. В его лакированной поверхности она увидела себя: ее грудь в этом отражении стали размером с два глобуса, а шляпа-кактус ушла куда-то в бесконечность потолка, пронзая облака пыли.

– О, здесь я похожа на атланта, который держит на себе свод человеческой мудрости! – восхитилась она, поправляя сумочку-банан, которая теперь выглядела как золотой скипетр.

Строгая библиотекарша, чья фигура в воображении Греты сжалась до размеров вопросительного знака, сделала замечание:

– Тише, мадемуазель! Ваше платье… оно слишком громко шуршит.

– Оно не шуршит, оно спорит с гравитацией! – шепотом ответила Грета, чувствуя, как ее банты на туфлях вот-вот оторвутся от шахматного пола и увлекут ее в полет над скучными параграфами.

Мир окончательно утратил прямые линии. Грета поняла: реальность податлива, как воск. Стоит лишь чуть сильнее взмахнуть перьями на шляпе или шире улыбнуться, и любая серая вещь превращается в декорацию к ее собственному, безумному и прекрасному спектаклю.