Леонид Карпов – Впечатлительная Грета – 5. Вечная Мамзель (страница 2)

Грета занесла сахарницу над головой, но замерла. Логика врага была пугающей, но по-своему лестной.

– Вы… вы испортили тыкву из ревности? – ее голос дрогнул, гнев начал смешиваться с опасным для ее рассудка любопытством.

– Я хотел привлечь ваше внимание! – продолжал Тропик, видя, что сахарница медленно опускается. – А то слово… это был крик души! Это была метафора того, как я себя чувствую, когда вы проходите мимо, не глядя на меня! Ну хорошо, признаю, я переборщил с метафорой, но ведь вы наконец-то обняли меня… то есть тыкву!

Грета тяжело дышала. Она посмотрела на оранжевое пятно на его шортах, потом на его загорелое лицо, освещенное мягким светом террасы. В ее голове снова закружились кареты, полнолуние и сказочные принцессы. Грань между «он подонок» и «он ради меня пошел на преступление» в ее сознании была тоньше бумажного листа.

– Вы чудовище, сударь, – наконец произнесла она, ставя сахарницу на стол, но не отнимая от нее руки. – Настоящее, неотесанное чудовище. Но… – она сделала паузу, наслаждаясь моментом, – ваша карета была очень удобной.

Сосед облегченно выдохнул и рискнул сделать шаг к ней:

– Мадемуазель, если вы меня простите, я клянусь: завтра на месте того ужасного слова я вырежу целый сонет Шекспира. Или просто посажу для вас десять новых тыкв.

В глазах Греты гнев сменился тем специфическим блеском, который бывает у женщин, осознавших масштаб своей власти над мужским безумием.

– Сонет? – переспросила она, выгибая бровь. – Шекспира? Сударь, вы хоть представляете, сколько калорий я сожгла, рыдая над этим овощем? Моя психотерапия стоит дороже, чем весь ваш урожай кабачков!

Тропик, почуяв очередную смену ветра, немедленно включил режим «кающегося грешника»:

– Я готов на любые репарации, мадемуазель! Мой сад – ваш. Мои руки – ваши. Моя честь… ну, то, что от нее осталось после акта вандализма, – тоже у ваших ног.

Грета подошла к нему вплотную. Атмосфера на террасе накалилась до предела. Она посмотрела на его яркую рубашку, на загорелую грудь, видневшуюся в расстегнутом вороте, и внезапно хитро прищурилась:

– Хорошо. Я прощу вас. Но при одном условии.

– Каком? – Тропик затаил дыхание, ожидая либо требования руки и сердца, либо счета на крупную сумму.

– Мы сейчас же идем в сад, – торжественно провозгласила Грета. – Вы берете нож и прямо под тем ужасным словом, которое вы так старательно вырезали, дописываете: «…сказала Грета и уехала на бал».

Сосед оторопел:

– И это все? Просто дописать?

– Нет, не все, – Грета кокетливо поправила бретельку платья. – После этого вы лично превратите эту «карету» в изысканный десерт. И если пирог окажется хотя бы на долю менее волшебным, чем ваша ложь про «энергию растений», я заставлю вас обниматься с этой тыквой до самого Хэллоуина. В одиночестве.

Мужчина расплылся в улыбке. Это был триумф.

– Слушаюсь, мадемуазель! Считайте, что кулинарная магия уже началась.

И вот, под насмешливыми взглядами звезд, они вдвоем вернулись к грядке. Пока Тропик, прикусив язык от усердия, дописывал на боку овоща «цитату» Греты, сама мадемуазель стояла рядом, победоносно скрестив руки на груди. Ей казалось, что луна подмигивает ей еще ярче, чем прежде.

В конце концов, какая разница, была ли карета настоящей, если кучер оказался таким симпатичным мерзавцем?

На следующее утро они оба уже были в саду. Грета решительно хлопнула ладонью по оранжевому боку тыквы, отчего нецензурная надпись согласно вздрогнула.

– Мы употребим ее внутрь, сударь. Это будет акт поглощения моей прошлой травмы!

Сосед, подхватив двухпудовый «арт-объект», кряхтя потащил его к кухне. Его ярко-синие шорты опасно натянулись, что не укрылось от внимательного взгляда Греты, которая теперь смотрела на него не как на спасителя, а как на трофей.

На кухне воцарился хаос. Мужчина орудовал огромным шефским ножом, безжалостно расчленяя символ ее надежд. Грета же, водрузив на голову поварской колпак (который в ее интерпретации выглядел как корона), отвечала за специи.

– Больше корицы! – командовала она, щедро рассыпая коричневый порошок. – Корица подавляет горечь предательства! И добавьте имбиря, чтобы жечь сердце так же, как ваши слова о сонетах!

Мужчина потел, чистил, парил и взбивал. В какой-то момент он понял, что его хитроумный план «подката» превратился в тяжелую смену в горячем цеху под руководством безумного шеф-повара. Но стоило ему взглянуть на Грету, которая с упоением дегустировала сырую тыкву, макая ее в мед, как усталость отступала.

Через час дом наполнился густым, удушающе-сладким ароматом. Когда пирог был извлечен из духовки, он выглядел божественно: золотистая корочка, под которой скрывалась нежная мякоть бывшей «кареты».

– Ну что же, – прошептал Тропик, разливая по бокалам ледяное белое вино. – За бал?

Грета взяла вилку, вонзила ее в кусок пирога и замерла. Она посмотрела на соседа, на его испачканную мукой цветочную рубашку и на свои руки, пахнущие мускатным орехом.

– Знаете, сударь, – произнесла она с набитым ртом, прикрыв глаза от удовольствия. – Если бы вы просто пригласили меня на чай, я бы, скорее всего, отказалась. Но эта тыква… она действительно сделала мой вечер.

Она прожевала и добавила с той самой озорной улыбкой, которая заставила соседа окончательно потерять голову:

– Только в следующий раз, если захотите пригласить меня на свидание, попробуйте вырезать что-нибудь поприличнее. Например, сердечко.

Тропик рассмеялся, понимая, что его авантюра окупилась сторицей. В саду за окном щебетали птицы, а в мусорном ведре тихо покоилась кожура с остатками надписи, ознаменовавшей начало этих странных, но определенно нескучных отношений.

Чемпионка

Мадемуазель Грета обладала редким даром превращать серую обыденность в пышный театральный перформанс, где драма неизменно соседствовала с фарсом. Ее впечатлительность граничила с истерикой: в мире Греты любое событие раздувалось до масштабов античной трагедии или бродвейского шоу.

Например, как-то вечером кошка Кики не соизволила встретить хозяйку в прихожей, Грета восприняла это как акт вероломного предательства. Весь вечер и всю ночь она провела в безутешных рыданиях, оплакивая свое одиночество и коварство пушистой фаворитки.

Однажды ее прошила шальная мысль: путь к мужскому сердцу вымощен кубиками идеального пресса. Не прошло и тридцати минут, как она впорхнула в магазин спорттоваров, готовая к рекордам. Вид глянцевых плакатов с атлетичными телами подействовал на нее магически.

– О боги! – вскричала она, указывая на стену. – Какие немыслимые мышцы! Я жажду такие же! Немедленно!

К ней тут же поспешил консультант – воплощение спортивного задора. На нем были лимонные шорты, не скрывающие ни единого мускула натренированных ног, и ультрамариновая футболка с принтом в виде мяча, который, казалось, вот-вот выпрыгнет прямо на покупательницу.

Образ дополняли неоновые кроссовки и технологичные часы, сурово отсчитывающие секунды до начала новой тренировки. Ярко-оранжевая кепка венчала этот взрыв цвета.

Грета, ослепленная этим зрелищем, почувствовала, как волна вдохновения переходит в неистовый экстаз. Она принялась метаться по рядам, словно в поисках не просто гантелей, а сакрального артефакта, способного в одночасье подарить ей новое тело и новую жизнь. Ее глаза горели лихорадочным блеском: спорт перестал быть целью, он стал ее новой одержимостью.

– Мне необходимо что-то твердое! – провозгласила она тоном оперной дивы, требующей признания. В этом возгласе слышался поиск не просто инвентаря, а стального стержня для собственной души.

Заметив на полке гантели, Грета решительно вцепилась в них, но тут же охнула: металл оказался предательски тяжелым. Ее холеные руки дрогнули, а лицо исказилось в гримасе искреннего ужаса перед лицом физического труда.

– У вас все получится, мадемуазель, – подбодрил ее продавец, лучась профессиональным оптимизмом. – Это всего два килограмма – сущий пустяк для начала.

– О нет, это невыносимый груз! – выдохнула Грета, драматично приложив руку к груди. – Быть может, есть что-то более… поэтичное? Скажем, йога? Пилатес? Что-то, подчеркивающее мою природную хрупкость?

Продавец, которого она окрестила Маркизом де Гантелем, мгновенно подстроившись под настроение клиентки, разложил на прилавке коврик пурпурного цвета. Грета коснулась мягкого материала, и воображение тут же нарисовало ей картину: она замирает в сложнейшей асане, а толпа поклонников завороженно следит за каждым изгибом ее тела.

– А если я совершу оплошность? – вдруг вскрикнула она, представив, как с грохотом рушится из позы лотоса. – Весь мир будет смеяться над моим падением!

– Ну что вы, мадемуазель, – голос продавца стал бархатным, – в спорте не бывает падений, бывают лишь новые старты.

Фантазия Греты сделала новый вираж: вот она в неприлично обтягивающем трико демонстрирует чудеса гибкости, а вокруг – живое кольцо из атлетов, готовых подхватить ее при малейшем колебании.

– И они действительно бросятся мне на помощь, если я покачнусь? – кокетливо промурлыкала она, стреляя косым глазом из-под ресниц.

Продавец слегка смутился, но выдержал натиск:

– Не сомневаюсь. В такой… выразительной экипировке вы вряд ли останетесь без поддержки. Желающих подставить плечо будет в избытке.