Леонид Карпов – Впечатлительная Грета – 5. Вечная Мамзель (страница 1)
Леонид Карпов
Впечатлительная Грета – 5. Вечная Мамзель
Оранжевое настроение
Мадемуазель Грета была натурой впечатлительной и даже истеричной, как позабытый на плите свистящий чайник. Эмоции в ней не просто жили – они клокотали, ежесекундно грозя обдать окружающих кипятком. Она могла впасть в меланхолию лишь оттого, что ее кошка Кики не захотела поиграть с ней, но в тот день мироздание решило нанести удар посильнее.
Возвращаясь от психотерапевта (где целый час бережно препарировались ее бесчисленные фобии), Грета замерла у своего крошечного огородика в саду. На боку гигантской тыквы – плода ее многомесячного бдения и нежных бесед – красовалось вырезанное кем-то нецензурное слово. Для Греты это не было актом вандализма над овощем. Это было публичное осквернение ее души.
Она издала вопль такой ультразвуковой мощи, что птицы в округе мгновенно утратили волю к щебету.
– Боже, как мне пережить эту травму! – рыдала мадемуазель, картинно хватаясь за сердце. – Это же не просто плод, это алтарь моего терпения!
На крик, словно на зов сирены, явился сосед – мужчина, у которого эксцентричные выходки Греты вызывали жгучий интерес. Мадемуазель дала ему прозвище Тропик, поскольку он был ходячим манифестом гавайского стиля.
В тот день на нем была классическая «алоха», от которой у Греты рябило в глазах: огромные, агрессивно-красные гибискусы на ядовито-желтом фоне, перемешанные с зелеными листьями монстеры. Рубашка была расстегнута ровно настолько, чтобы продемонстрировать и загар, и полное отсутствие скромности.
Довершали образ ослепительно-синие шорты, эффектно подчеркивающие загар, и соломенная шляпа, придававшая ему вид беспечного фланера.
– Мадемуазель, к чему этот надрыв? – мягко пропел он, приближаясь с видом опытного укротителя. – Я знаю рецепт исцеления. Давайте пустим этого сквернослова на пирог? Поверьте, месть, поданная с корицей и сахаром, – это чертовски увлекательно.
Близость соседа – молодого, пахнущего льном и летним ветром – подействовала на Грету как электрический разряд. В голове вихрем пронеслись образы: мука на щеках, совместное разделывание оранжевой плоти овоща, случайные касания пальцев… Но привычный демонический дух противоречия взял верх.
– Какой пирог?! – взвизгнула она, переходя на благородный трагический фальцет. – Вы предлагаете мне съесть жертву вандализма?! Это же все равно что пустить на рагу раненого друга!
Она вцепилась в тыкву, словно пытаясь закрыть собой начертанное на ней позорище. Сосед сменил тактику. Он сократил дистанцию до опасного минимума и произнес низким, бархатным полушепотом:
– Мадемуазель, в такие минуты нужно просто… обнять свою тыкву. Растения – эмпаты, они впитывают нашу нежность. Поделитесь с ней теплом, и она исцелится вместе с вами.
Грета замерла, сраженная этой сюрреалистичной глубиной мысли. В ее воображении тут же возникла сцена: она прижимает к груди увесистый плод, а рядом сосед – широкоплечий и сосредоточенный – так же нежно баюкает вторую тыкву. Истерика начала медленно сменяться странным, щекочущим осознанием: ей чертовски не хватало именно этого – тепла, поддержки и капли чистого безумия в ком-то помимо себя.
– Возможно, вы правы, – выдохнула она, утирая остатки туши под глазами. – Давайте сделаем это вместе. Ведь тыква – она как мущина. При должном уходе и капле магии она способна превратиться в карету, готовую умчать тебя прочь от этой пошлой реальности.
И вот, посреди затихающего сада, они склонились над пострадавшим овощем, заключая его в коллективное объятие. Для Греты мир вокруг начал стремительно менять декорации. Ей чудилось, будто над ними взошло огромное, как софит, полнолуние, заливающее сад жидким серебром.
Звезды, словно подвыпившие эльфы, хихикали и подмигивали ей из бездны. Луна одобрительно кивала, а сама Грета уже не чувствовала под собой садового грунта: в своем воображении она стояла в бальном платье из тончайшего шелка, прижимая к себе волшебный артефакт, который вот-вот должен был изменить ее судьбу.
В этот миг Грету пронзило озарение: перед ней не просто жертва хулиганов, а дремлющий артефакт, заряженный энергией ее собственных страданий. Стоило ей поверить в это, как реальность послушно прогнулась. Тыква под ее руками издала утробный хруст, словно потягиваясь после векового сна. С мягким шелестом золотая пыль скрыла огородную грядку, и из хаоса стеблей возникла карета – шедевр из лунного бархата и витиеватой позолоты, сияющая в ночи, как огромный драгоценный фонарь.
С озорной улыбкой принцессы, обретшей свое королевство, Грета вспорхнула на сиденье. Внутри пахло сухими травами и предвкушением чуда. Карета тронулась, мягко покачиваясь на невидимых рессорах и оставляя за собой тыквенные семечки, которые мерцали в траве, словно рассыпанные изумруды.
Грета медленно возвращалась из астрала. Сияние звезд тускнело, карета снова обретала твердую корку и сомнительную надпись, а объятия соседа становились подозрительно осязаемыми. Она отстранилась от овоща, поправляя растрепанные волосы, и посмотрела на мужчину уже более осмысленным, хоть и все еще влажным от слез взглядом.
– Вы… вы так тонко чувствуете душу растений, – выдохнула она, прижимая ладонь к щеке. – Никто раньше не предлагал мне обнять тыкву. Это было так своевременно.
Сосед скромно опустил глаза, стараясь, чтобы в них не промелькнул азартный блеск. Его план был прост как грабли и исполнен с филигранной точностью. Сначала – создать проблему (несколько точных движений ножом в отсутствии Греты), затем – дождаться предсказуемой истерики и, наконец, явиться в роли спасителя-утешителя.
– Я просто не мог видеть, как вы страдаете, мадемуазель, – произнес Тропик, сокращая дистанцию и глядя на нее с той самой «искренностью», которой обучают только опытных сердцеедов. – Эта надпись… это ведь крик чьей-то зависти к вашему очарованию и таланту садовода. Но посмотрите на результат: теперь эта тыква нас объединила.
Он осторожно взял ее под локоть, уводя от грядки, пока у нее опять не случился перепад настроения:
– Пойдемте, мадемуазель. Карета, может, и подождет, а вот мой фирменный настой на травах и беседа о высоком – нет.
Грета шла за ним, слегка покачиваясь от пережитого шока и внезапного прилива симпатии, и в ее голове уже рисовался план их следующего свидания. А сосед довольно ухмылялся под полями шляпы. В конце концов, в любви, как и в огородничестве, все средства хороши, если хочешь сорвать такой спелый плод.
Грета, все еще пребывая в тумане своего магического трипа, послушно следовала за соседом к его террасе. Она чувствовала себя героиней романа, которую только что спасли из лап жестокой реальности.
– Вы такой необыкновенный, – лепетала она, прижимаясь к его цветочному плечу. – Другие бы просто посмеялись или вызвали полицию, а вы… вы предложили мне любовь. К овощу. Это так глубоко!
Тропик галантно пододвинул ей плетеное кресло. В воздухе пахло петуниями и его одеколоном. Он разливал чай, стараясь не выдать торжествующей ухмылки: Грета была «на крючке».
– Видите ли, мадемуазель, – вкрадчиво начал он, пододвигая ей чашку, – истинное искусство обольщения… то есть, простите, утешения, кроется в деталях. Я сразу понял, что обычные слова здесь не помогут. Вам нужен был катарсис.
Грета пила чай, томно поглядывая на мужчину, и ее взгляд упал на его руки. Он как раз изящно отставил мизинец, придерживая сахарницу.
– У вас такие сильные, артистичные руки, – промурлыкала она, но тут ее зрачки сузились. – И… странный маникюр.
На большом пальце соседа, прямо под ногтем, застряла свежая, ярко-оранжевая тыквенная кожура. А на его безупречно синих шортах, прямо у кармана, красовалось небольшое влажное пятно того же подозрительного цвета.
Грета перевела взгляд на тыкву, сиротливо белеющую в сумерках своими свежими срезами, потом снова на шорты соседа. Пазл в ее впечатлительной голове сложился мгновенно, минуя стадию психоанализа.
– Оранжевое пятно… – прошептала она, и ее голос из нежного воркования превратился в шипение перегретого радиатора. – Это не вандалы. Это не завистники. Это ВЫ!
Мужчина замер, судорожно пытаясь прикрыть пятно ладонью, но было поздно.
– Мадемуазель, я могу все объяснить! – начал он, лихорадочно соображая, катит ли «художественная резьба по овощам» на предварительную ласку. – Это был творческий порыв! Я хотел вырезать «Любовь», но… нож соскользнул!
– Соскользнул?! Шесть раз подряд, буква за буквой?! – Грета вскочила, опрокинув стул. – Вы осквернили мой символ надежды, чтобы затащить меня пить этот ваш травяной сбор?! Вы – монстр! Садовый маньяк!
Тропик понял: либо он сейчас проявит чудеса красноречия, либо сахарница станет последним, что он увидит в этой жизни. Он не двинулся с места. Напротив, он картинно опустил голову, приняв вид человека, раздавленного собственной страстью.
– Да! – воскликнул он, едва не сорвав голос на драматический шепот. – Да, это сделал я! Вызовите полицию, Грета! Скорее, пусть меня закуют в наручники, потому что я опасен! Я безумен от того, что вы каждый день разговариваете с овощем, с кошкой, со своими нарядами, с кем угодно, но не замечаете соседа, который готов ради вашего взгляда выполоть все сорняки в этом районе!